Не байки, а жизнь: Мудрости тайги
Академики школьникам: рассказы геолога и «натуралиста» в одном лице
Мы заметили, что ученые, как правило, люди разносторонние и чем более «материален» предмет их исследований, тем больше тяга реализации в сфере духовного производства – искусстве.
Так и у нашего героя материала, Заслуженного геолога России Александра Толстова, «материальность» геологоразведчика и исследователя недр планеты, дважды открывателя месторождений, сочетается с его эстетическими поисками смыслов бытия.
Сегодня, специально для школьников республики, он подготовил несколько рассказов о животных, которые встречаются как в Центральной Якутии, так и на Крайнем ее Севере и даже в пустыне, где ему приходилось работать по своим профессиональным обязанностям. Рассказы, а не байки опытного геолога построены на реальных событиях из его жизни, они наполнены реалистичностью обыденных встреч, и вместе с тем, сочетают в себе легкую иронию и мораль. Приятного просмотра!
Справка: Толстов Александр Васильевич родился в 1961 г в селе Подгорное Староюрьевского района Тамбовской области.
В 1985 году окончив Воронежский госуниверситет молодым специалистом по распределению приехал в Якутию, где был направлен в Амакинскую геологоразведочную экспедицию (пос. Нюрба) и далее – в стационарную заполярную Эбеляхскую партию, базировавшуюся в Анабарском районе (пос. Амакинский), где работал по 2000 г. В качестве полевого геолога принимал участие в полевых работах рядовым, участковым и главным геологом Эбеляхской партии АмГРЭ в Анабарском, Оленекском, Булунском, Жиганском районах Якутии на поисках и разведке алмазов, редких металлов, углей, строительных материалов и золота. В 1998 году как ответственный исполнитель защитил в ГКЗ отчет с подсчетом запасов уникальных руд Томторского карбонатитового месторождения.
С 2000 по 2002 г работал зав. лабораторией прогнозной оценки территорий и отделом прогнозирования и поисков месторождений полезных ископаемых Якутского научно-исследовательского геологоразведочного предприятия (ЯНИГП) АК «АЛРОСА».
С 2002 по 2012 год работал зам. начальника и главным геологом Ботуобинской экспедиции Акционерной компании «АЛРОСА» (ЗАО). Соавтор отчетов с подсчетом запасов месторождения алмазов – кимберлитовых трубок Ботуобинская и Майская.
В 1992 г. без отрыва от работы окончил заочную аспирантуру ВИМСа, а в 1996 г защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата геолого-минералогических наук по теме «Геология и рудоносность кор выветривания массива Томтор».
В 2006 году защитил диссертацию на соискание ученой степени доктора геолого-минералогических наук по теме «Закономерности образования и размещения главных рудоносных формаций северной части Сибирской платформы».
С 2012 по 2017 г – ведущий научный сотрудник, зам. директора ИГМ СО РАН.
С 2017 по 2022 г – директор НИГП АК АЛРОСА (ПАО).
С 2022 г по настоящее время – ведущий научный сотрудник ИГАБМ СО РАН.
Имеет государственные награды – звание Заслуженный геолог РФ (2015), Почетный разведчик недр РФ (2009), два знака Первооткрыватель месторождения (2015), Заслуженный геолог РС(Я) (2009).
***
Предлагаем читателям портала также интереснейший рассказ ученого-геолога об открытии Томторского месторождения редкоземельных металлов на Севере Якутии и очерк о семи избранных днях из «Дневника геолога», написанный Александром Толстовым. Приятного просмотра и чтения!
1 июля
Первое, что я почувствовал, едва проснувшись сегодня утром, — это ноющая, немного приятная боль в ногах после вчерашнего маршрута. Черт возьми, а здорово жить на белом свете, особенно здесь, в тайге. Бодро, забыв про боль в ногах, вскакиваю, скрипя досками, быстро одеваюсь. Действительно, в палатке очень холодно. Зато в тайге ярко, солнечно, будто в праздник. У стола бреется геолог. Тихо по- якутски разговаривает спидола.
— Здравствуйте!
— Здравствуйте, Александр! – улыбается геолог. – Как самочувствие?
— Нормальное… только ноги чуть- чуть… ноют, — признаюсь я.
— Ничего, у меня, старого, еще сильнее болят. Привыкнем! Сегодня опять мороз был. Вон в кружке вода замерзла. Однако, я думаю, надо баньку сегодня истопить, сейчас, как хлопцы проснутся, пойдем дрова колоть.
От радости бегу к Муламу, делаю зарядку, на пути назад встречаю ковыляющего Волошинов, кутающегося в фуфайку:
— Привет! Что варить будем?
— А хрен его знает. Что-нибудь попитательнее, а то ханурики вчера водичкой покормили, до сих пор в животе булькает.
Сошлись на картофельном пюре. Картошка, правда, была очень сухая, но мы поставили сперва ее размокать. Уж больно хотелось чего-нибудь такого, домашнего. Молока бы парного от коровки, пасущейся на лугу, залитом золотистыми одуванчиками… Но мечты, мечты… Здесь тайга, Якутия, ни лета, ни одуванчиков…
Получилось у нас, однако, совсем недурно. Мне очень понравилось пюре, да и хлопцы ложки повылизывали.
Якуты пришли вовремя. Поздоровались за руку с Ананьичем. Я положил пюре в свою чашку младшему, Волошинов – старшему. Сами ели из кастрюли. Спидола ни с того ни с сего запела:
— Я уехала в знойные степи,
Ты ушел на разведку в тайгу…
Молчали все. О нас поют. После песни у геолога с якутами возник разговор. Оказалось, что Ананьич знает отца Николая Федоровича, старшего оленевода – Федора, который работал проводником когда- то у геологов в пятидесятые – шестидесятые годы. Был с ними и Николай, тогда еще совсем маленький пацаненок, которого Ананьич видел неоднократно. А еще раньше, в сороковые годы, проводник Федор буквально спас жизнь Борису Ананьевичу, но подробности этого нам так и не удалось узнать. Забавно все- таки, как пересекаются судьбы людей в различных поколениях. Возможно и меня когда-нибудь судьба вновь сведет с этими людьми или их родственниками. Кто знает, а вдруг?
Якуты ушли по своим делам, хлопцы пошли колоть дрова, бросив по привычке: «Спасибо нашим поварам, за то, что вкусно варят нам». Мы с Колей, доев пюре, буквально вылизывали кастрюлю. Понравилось всем, даже привередливому Ананьичу, не зря настроение у него поднялось как никогда.
Пришел Бессмертный.
— Как дела, геологи?
— Нормально. Якуты прибывают.
— Кто- кто? Какие якуты? – улыбается своей специфической бессмертновской улыбкой Борька.
— Оленеводы…
— Каюры что ли?
— Ну да, каюры.
— Из Золотинки что ли?
— Ага.
— Они такие же якуты, как мы с тобой калмыки, как всегда с предисловием поясняет Борька.
— Это почему же?
— Якуты на оленях не ездят. Не якуты они.
— А кто же?
— Ты Федосеева читал?
— Это «Злой дух Ямбуя?»
— Ну да.
— Нет, не читал.
— Ну, деревня! Что за молодежь пошла? Чему вас в школах учили?
— Читать, писать…
— Читать научили, а ты не смог прочитать ни одной стоящей книжки. Зачем же ты сюда приехал работать?
— В тайгу.
— Демагог ты, Шура. В тайгу! – передразнивает Бессмертный — Федосеева прочитал бы, не говорил бы так, в тай-гу-у-у! Я, может из-за него здесь и живу.
— Да что же уж такого написал этот ваш Федосеев, из-за чего сюда можно было приехать?
— Эвенки они, а не якуты.
— Эвенки?
— Ну да, чистокровные тунгусы. Ты хоть в своих школах слыхал о такой национальности?
— Да конечно. Эвенки, юкагиры, тунгусы, есть еще эвены…
— Во-во, тунгусы – это и есть эвенки.
— Помню, помню, «…и ныне дикий тунгус…» это Пушкин написал. Интересно, а что, все- таки такого Федосеев написал?
— А ты почитай.
— Волошинов поддразнивает:
— Ну да, почитай, сам узнаешь. Тебе, как романтику, должно понравиться.
— Все, теперь уж точно, приезжаю в Старый Оскол, читаю все, что есть у Федосеева, все без исключения.
Это же надо так заразить! Главное, все читали: и Каримова, и Сикач, и Борька, и Коля. Один я такой темный и дикий, как тунгус.
— Почитай, почитай, полезно будет. Я гляжу, баню вздумали топить?
— Угу, — мы с Волошиновым не спешим. Пьем чай. Все равно еще гору посуды мыть. – Да ты пей чай с нами.
— Ты мне, Шура- демагог, мозги не пудри, — придумывая на ходу мне кличку, вновь хитро улыбается Бессмертный. – Дрова где будете брать?
— А там у бани их много!
— Ух-х! – прямо прихрюкнул от нашей наглости Борька. — Много! А чьи? Ишь ты, геологи, к коммунизму- то привыкли. Погодите, приедут вот Жуки, не выпустят с Токо, заставят на Эльгу по льду ходить за дровами.
— Да ладно тебе, не выпустят! Прилетит самолет и – поминай как звали!
— Хе! – Усмехается Бессмертный. — Наивный народ, эти геологи! Если, конечно, прилетит. А погоду-то в Чульман кто сообщает? Знамо кто – Жук! Не даст погоды, и никто не полетит. И так- то летчики боятся на Токо лететь в гнилое место, драконов боятся… Однако, налей-ка чаю, притомил ты меня, выпью заместо компенсации за потраченные нервы. Водки бы сейчас, али спирту… Бражку что ли поставить?
— Борь, а когда ты работаешь?
— Ух- х! Ну ты даешь! Я ж всегда работаю. Разве сейчас не видно, что я на работе? Вот ты, наверное, думаешь: чего это я делаю. Лясы с тобой точу что ли? Я ж наблюдаю, как кучевые облака себя ведут, как ветер меняется. И через каждые два часа передаю по радиостанции на Большую Землю. А ночью, думаешь, что я делаю, сплю? Щас! Я же вас охраняю. А что если медведь на метеостанцию придет? Что делать будете? О! Напугались?
— Почему ж. Вон у Бориса Ананьича ого-го сколько оружия! Один карабин чего стоит!
— Хе! Да он у него без затвора, небось. Он, поди, и сам уже забыл в какой оленьей потке у него затвор валяется. Пока спохватится, косолапый и тебя, и его, и Тамару вашу завалит. И еще с десяток таких же умников. Ты хоть медведя видел?
— Нет.
— Ну и моли бога, чтобы не увидеть. Когда увидишь, тогда уж не поговорим с тобою, как сейчас за чаем.
— Почему?
— Не с кем разговаривать будет. Задерет.
— А ты видел?
— Конечно! – Бессмертный отставил кружку с чаем.
— А почему же ты живой?
— Ну, ты и демагог! – только и смог сказать Борька.
Костер ослабевал. Ему на смену поднялось над лиственницами теплое, июльское уже солнышко. Вокруг стола вилась туча комаров. Пронырливые, до жути. Стоит чуть зазеваться, то в шею укусят, то в рукав подлезут.
Борька пил остывающий чай без сахара, глядя задумчиво на мои красно- коричневые зимние меховые ботинки, которые мне положила в дорогу мама, мол, в Якутию едешь, а там морозы под пятьдесят. Что- то было в этом его взгляде тоскливое, то ли он скучал по цивилизации, по людям, а может, просто вспомнил кого- то родного или близкого…
— Чего чай без сахара пьешь?
— А разрешаешь?
— Бери уж третий кусочек, мы все равно за тобой не считаем… Правда, говорят, он подорожает скоро, сахарок- то…
— Уж так и быть, возьму кусочек.
Смешно было глядеть, как бичеватый Борька Бессмертный из-за своей стеснительности пил чай без сахара. Сквозь это, казалось бы, хмельное от рождения, потемневшее от спиртного, а может быть, от дикой жизни лицо добрыми глазами проступала искренняя, по-детски наивная, скромная душа простоватого и бесхитростного русского человека.
— Однако, я тут намедни гитару оставил, — спохватился Бессмертный.
— Было дело, — Волошинов едва сдерживается от хохота, подмигивая, — где- то там валялась. Вон, там за палаткой что- то от нее осталось, иди да возьми.
— Ох уж эти геологи! Ничего нельзя доверить. Не моя гитара, у девок взял. И так- то не любили меня, а теперь опять жалобу настрочат.
— А что, писали уже? – я удивлен.
— Как же, было дело. С похмелья какую- то кем- то обозвал под горячую руку, уж сразу же и жалобу писать на Большую Землю. Да она, может быть еще хуже на самом деле, чем я сказал о ней, потому и жалобу- то написала. Была бы честная, не стала бы строчить. Чего ей обижаться, если честная? Значит что- то не то.
— Да уж где ты сейчас честную найдешь? – Волошинов в таких делах свой. – А эти попрыгушки тем более. Вон и Александр уде попался на удочку. Так сказать, приложил свою… руку. Бессмертный удивлен до крайности:
— Да ты что? Неужели? Шура, сознавайся, было?
— Не было. Ничего я на них не накладывал.
— Да он тебе наговорит…
— Вот ведь Фомы неверующие.
— Да ты что, даже не поцеловался ни разу что ли? Сознайся своим-то пацанам. Поймем, ясное дело, любому мужику хочется…
— Ну-у… не без этого…
— Ого! – только и проговорил Бессмертный. Минуты через две сообщил:
— То-то я замечаю, что последние дни Людка счастливая бегает, как на крыльях порхает, словно бабочка. Только ты Шура, смотри, она ведь… того, вертихвостка. Годы вышли, а замуж сходить не успела, не успеешь оглянуться, как окрутит. Был тут один у нее, сын Жука… Чуть было не окрутила, пока отец не прогнал бездельника в армию.
Я спокойно выслушиваю все, что касается Люды. Впрочем, а что у меня с ней было? Ничего. Последний раз, когда я сидел у нее в комнате-кабинете за ключом и выстукивал морзянкой буквы, а она экзаменовала, я допустил ошибку в букве «Л» и она, чтобы исправить, положила свою нежную мягкую руку на мою… Я взглянул ей в глаза и так долго сидели мы, не отрываясь друг от друга. Затем я взял ее руку в свою, другой снял с нее очки и в эту минуту выключило свет – заглох движок у Бессмертного. Помню только горячее дыхание губ, ответивших на мой поцелуй… И все. Как долго он длился – не помню. Словно пьяный, я вернулся ночь в палатку и во сне видел продолжение этого поцелуя… А в тайге без умолку куковала кукушка и капал дождь. С той ночи я боюсь к ней подойти.
Мои раздумья прервал Волошинов:
— Я же говорил, что честную сейчас не найдешь. Все они бабы одинаковые.
— Твоя-то честная? – спрашивает Борька.
— Про мою чего говорить, я бы ее не взял, если бы нечестная была.
— А чего про всех тогда говоришь?
Этим мне Борька нравится. Он вообще любит поспорить, не соглашаясь ни с кем, лишь бы поговорить. Глядя на него, понимаешь, как дорого для человека общение. Чувствовалось в нем его долгое одиночество. Один в тайге… На сотни километров. В этом, наверное, и заключается смысл демагогии: говорить, лишь бы разговаривать. Вообще- то все мы, кто немножко, а кто и побольше, — демагоги…
Подошел Ананьич, потирая руки. Мы с Колей спохватились и начали мыть посуду.
— Приветствую вас, Борис!
— Здравствуй, Борис Ананьич!
— Что, давно не ходил в тайгу?
— Зачем ходить?
— Ну, так, однако, сама дичь не придет на дом к столу.
— Почему не придет? Придет. Вот я удивляюсь уже, что давно не приходит. Пора бы. Свежатинки захотелось.
— Вот то- то и оно. Однако, Александр, знаете что, завайте-ка мы завтра сходим вон на ту, третью горушку. Мы с Тамарой Анатольевной договорились, что она туда пойдет, сама- то сбежала, а сходить туда надо бы. Тут всего- то километров пять маршрутных получится, да и ничего особенного в маршруте не получится, но сходить все равно надо, однако. Душа неспокойна. Мало ли чего…
Подошли хлопцы, сели за стол, боязливо косясь на геолога.
— Ну что, парни, будет сегодня баня?
— Уже готова.
— Да вы что? Вот и ладно. Я пойду быстренько вымоюсь, а уж потом вы парьтесь сколько угодно. Да хоть и сейчас же подходите. Там тазы-то есть, Борис?
— Конечно!
Начальник удалился.
— Ну а мне-то позволите хоть искупаться?
— Иди хоть сейчас.
— Ну и шутник ты, Шура-Демагог! Парился я как- то раз с ним. Спинки друг другу хлестали. Я-то похлестал ему, притомился, а ему хоть бы что. Он здоров, как кабан. А потом он мне прошелся по спине, до костей веник вбил. До сих пор кожа содрогается.
Мы хохочем, представляя себе лицо Бессмертного в тот момент.
— Ну что, Борька, не нашел еще волшебной Синей варежки? – вспомнил шутку Михайлов.
— Вот ведь неграмотные! Я же по-русски вам объяснил, что Синяя варежка – это…
Снова хохот, заглушающий объяснения закоренелого, но наивного таежника.
— Да это же такая варежка…
Хохот пуще.
— Да что вам говорить. Геологи вообще народ неграмотный, а студенты-геологи, так вообще сплошь и рядом – дурачье и алкаши. Даже Федосеева не читали.
— О чем хоть пишет? – Михайлов, кажется, тоже заинтересовался писателем, особо популярным у таежников. – Я тут уже не первый раз о нем слышу.
— И еще не раз услышишь. Вот ведь олухи собрались на мою голову, и ведь всех воспитывать надо. Ну ладно туристы прилетают сюда, рыбаки, там всякие на озеро, ладно они не читали Федосеева, но чтобы геологи не читали – это уже совсем из рук вон!
— Все, хватит! Приезжаю в Свердловск и строго по курсу читаю Федосеева, все что есть у него, – решается, наконец, Михайлов.
— Давно пора, а то буквари зубрите, а о жизни то, что надо, не читаете. – После некоторого молчания встал Борька:
— Работать надо… Так я в баню приду.
— Приходи.
Солнце незаметно приближалось к полудню. По чистому небу редкие облака поплыли, белые и низкие. Чудом они не задевали островерхих лиственниц. Да и вообще небо казалось здесь гораздо ближе, чем у нас в России, облака ниже. Алданское нагорье – так это называется в географии. Лишь солнце так же высоко светит и греет Землю, только комаров побольше…
После бани и обеда остаток дня занимались кто чем. Геолог копался в картах и аэроснимках. Волошинов ушел к Бессмертному, хлопцы — на аэродром, к разбитому самолету. От эвенков слышалось позванивание колокольчиков и стук молотка по металлу. Я все- таки решился и пошел на метеостанцию. К величайшему удивлению, Люда встретила меня так, как будто ничего не произошло, во всяком случае, для нее. Я не мог свыкнуться, как это после ТАКОГО можно спокойно сидеть и стучать на ключе. Она смотрела на меня сквозь очки и давала советы:
— Не спеши, ошибаешься…
Или:
— Четче, четче передавай, подчеркивай. Лэ — правильно, Ю — сложная буква, Бэ – нормально, О — далее, Вэ, так, правильно, мягкий знак… – она запнулась, оборвавшись на последнем звуке.
Любовь… Трудно сказать, понравилась ли она мне, или это простое увлечение, но что- то необъяснимое тянуло меня к ней. Просто желание человеческих отношений? Общение? Даже после тех слов о ней я ничего не мог поделать с собой. Не зная, что сказать, я находил предлог, чтобы прийти вечером к ней. Искал и не находил. А она все говорила о каких- то пустяках, тряпках, которые модны сейчас на Большой Земле (и откуда только знает?). Наконец, я решился и ни с того ни с сего говорю:
— Я вечером приду…
— Приходи. – Ее голос поражал своей обыденностью.
Заглянул Волошинов звать готовить ужин. Как всегда некстати…
На ужин собрались без особых приглашений, однако оленеводов не было. Минут десять назад я позвал их, сказав, что вот-вот сварится, однако они не приходили. Хотел, было, еще раз сбегать, однако Ананьич остановил:
— Александр, стойте. Вы же их звали.
— Еще раз позову.
— Стойте! Ешьте сами. Если захотят – придут…
Меня поразил пренебрежительный тон старшего геолога, и я не мог успокоиться:
— Но я же сказал только, что скоро сварится, а еще не готово. Понятие «скоро» у них, может быть и полчаса…
— Я же вам сказал! – он чуть было не поперхнулся.
Пригнувшись, как Меньшиков, молю всех святых за его здоровье, чтобы не поперхнулся. Бог миловал. Ели молча. У меня пропал аппетит, пока не пришли эвенки. Для вида, что ем, я старательно вылизывал каждую ложку супа. Наконец они пришли, на этот раз со своими чашками, ложками и кружками. Неумело пожелав приятного аппетита, смущенно оглядывая каждого, будто перед всеми здорово провинился. Я наложил им по штрафной полной чашке. Старший из них, Николай, смущенно улыбнулся:
— Однако, после бани подкармливаешь?
— А как же?
Вечером, когда ушли эвенки, ушел спать и Ананьич, буркнув мне:
— Александр, завтра пораньше вставайте, побыстрее маршрут сделаем, пораньше вернемся. Да не сидите у костра долго, — это уже говорилось всем и исключительно ради своего же благополучия, чтобы ему спать не мешали.
Весь вечер только и было разговору, что все о нем. Конечно всем, даже Волошинову, эта выходка Ананьича не понравилась, и на этот раз все были на моей стороне. Я же был на пределе возмущения. Все уже ушли спать, когда я пишу эти строки, то и дело поглядывая на метеостанцию. Пойду…
2 июля
Не знаю, во сколько я забрался в спальник, но мне показалось, что вылезать оттуда пришлось тотчас же. Над тайгой уже светило солнце, а разбудил меня в столь ранний час громкий топот и лаяние. Собаки Бессмертного бегали за оленями.
В этот совсем обычный день, я, совсем по-необычному мало поспавший, но привыкший уже к трудностям маршрутов, словно не первый год работая геологом, собрал рюкзак быстрее Ананьича. Даже маршрут показался мне не таким интересным, как первые: коренные обнажения были не столь явными, которые желает видеть любой геолог, а природа – лиственничное однообразие и красная клюквенная марь – успела уже надоесть.
Этот маршрут, как маршрут, слабо запомнится: шел я рассеянный и все время думал о прошедшей ночи. В голове все перемешалось: «Вертихвостка… нечестная… окрутит…» Не знаю, как оценить мой поступок, но еще более удивляюсь ее поведению: броситься на шею человеку, совершенно незнакомому, которого видишь один раз и то, может быть, единственный. Ведь не сегодня – завтра мы уйдем в тайгу, а через три месяца улетим черт знает куда. Не может быть между нами вообще ничего серьезного, а ведь это же все серьезно… Возможно, я все драматизирую, и не стоит придавать значений тому, что произошло, но я так не могу. Для меня все это серьезно…
В маршруте с Ананьичем я почти не разговаривал из-за вчерашней его выходки, даже когда ели тушенку. Перемолвились всего лишь несколькими фразами, вроде этих:
— Нож есть?
— Да.
— А спички?
— Есть.
Или на привалах, когда он описывал обнажения и маршрутные наблюдения, перекинулись точно так же:
— Мешочки взял?
— Да.
— Этикетки положил?
— Да.
— Возьми себе образцы.
— …
— Не тяжело?
— Нет.
— Донесешь?
— Да.
Всю дорогу назад я думал и мечтал, чтобы скорее прилетел Чукурна и взял меня с собой в маршруты, как более опытного уже и познавшего некие сокровенные тайны геологии и жизни в тайге.
Однако уже у Мулама, в конце маршрута, когда мы подошли к лодке, геолог будто спохватился:
— Да, Александр, я все хотел вам сказать, да забывал. Приедет Виталий Дмитриевич, Вы уж получше ознакомьтесь с радиометром, а то я такие не знаю. В мою бытность, в сороковые- пятидесятые, мы таскали такие здоровенные пудовые ящики. Все равно уже маршрутными парами, наверняка, меняться не будем. А с прибором нам придется постоянно ходить, так что вы уж повнимательнее смотрите.
Все. Это конец. Рухнула последняя надежда на Чукурну-спасителя. Что сможет сделать Чукурна, если этот скажет: «Э-э-э, нет, Александр, я вас азам геологии учил, а вы с Чукурной будете ходить. Не-е-ет, это дело не пойдет». Все. Кончились для меня веселые времена. Началась рабочая жизнь. Повзрослел вот за эти дни. Во всем повзрослел…
Настроение упало сразу. Отдать бы свои эти годы тем, кто торопит детство: «Скорей бы туда, во взрослую жизнь!» А куда? Вот в такую юность раннюю и зрелость? Впрочем, настроение не поднималось еще со вчерашнего вечера. И, наверное, это надолго.
Когда мы вернулись в лагерь, хлопцы, храня святой наказ начальников, перебирали эти нескончаемые ящики с рыбными консервами, говяжьей и свиной тушенкой и прочими яствами, типа борщей, голубцов и гороха, которых, наверняка бы хватило на месяц роте голодных солдат.
Между палаток ходил, побрякивая колокольчиком на шее, белый олень, гордо задрав голову с громадными ветвистыми рогами. Словно сказочное видение сахарного цвета, он остановился, как бы давая полюбоваться невиданным зрелищем. Белый олень плыл по голубой тайге. В остывающем воздухе по земле стелился дым, едкий и сизый, дым сырого ягеля и красного болотного мха. Он устилал землю и, казалось, что под ногами белого оленя не было земли. Дым застилал ватным одеялом метеоплощадку и заставлял слезиться глаза.
Белый олень тряхнул головой, будто отгоняя комаров, похоже, ему надоело то, что им так долго любуются люди. Стукнув копытом о булыжник, он скрылся в голубых лиственницах. Только звон его серебряного колокольчика слабым эхом разлился по тайге.
— Вот черт, красив! – Ананьич, оказывается, тоже любовался оленем. Это даже интересно: такой человек и вдруг замечает настоящую красоту. Вообще- то, если что- то по- настоящему красиво, то это видно всем. А если красоту надо доказывать, подчеркивать, лакировать, то это уже не красота…
После ужина и краткой встречи с дневником, я раньше всех пошел спать…
3 июля
Чудный сон привиделся мне этой ночью. Сплю я, и будто над безбрежной, в синей дымке, тайгой летит белый олень, а на рогах у него сияет золотое солнце. Вот он взлетел высоко на небо и растворился в белоснежных облаках, а с рогов у него скатилось яркое теплое солнце, которое покатилось вверх по небу…
Потом очутился я один на один с таежными дебрями. Иду и встречаю человека, удивительно похожего на Бориса Ананьевича. Он долго и пристально изучал меня, наконец, заговорил:
— Ты кто такой?
— Студент.
— Зачем в тайге?
— Практика. Первая практика…
— Не жалеешь, что сюда, в Якутию, приехал?
— …Почти нет…
— Это хорошо, что правду сказал. Я такой же был в молодости и здесь же работал.
У меня похолодела спина:
— Я знаю вас. Вы – Федосеев… Писатель.
— Хм… Меня многие знают, особенно из тех, кто в тайге… – Помолчав, он добавил, — однако, не покидай тайгу. Не покидай никогда. Это – твое…
— Но мне же ехать надо в Россию, защищать диплом, потом в армии служить…
— Все равно пожалеешь. Первая практика – она запомнится на всю жизнь потому что первая… Другой такой не будет. А уедешь – пожалеешь. Ой-ей-ей как пожалеешь…
…Весь день стояла нестерпимая жара, на удивление для этих мест. На метеоплощадке оба термометра показывали плюс тридцать один градус. В этой обстановке мы, воодушевляемые (а точнее будет сказать – подгоняемые) Ананьичем, продолжали таскать ящики и мешки. И как же все это умещалось в одном вертолете, да еще и с оленями?
С начальником разговаривали только по крайней надобности, да за столом. Эх, Бессмертный, черт бы тебя побрал, напился после вертолета и угробил новую еще технику. Этому обстоятельству, казалось, даже обрадовался наш геолог. Он все похихикивал то над ним, то над нами, но таскать в основном, пришлось нам. Вот уж действительно – техника в руках дикаря – груда железа… Теперь вот мы и должны отдуваться.
Меньшиков разговаривает, в основном, с Михайловым. Зато я поближе познакомился с нашими каюрами – эвенками. Олег, скупой на рассказы, проговорился, что учился в СПТУ в Амурской области, затем бросил его и через полгода и сбежал назад в свою Иенгру, — так называется его родной поселок, что примыкает к бамовской станции Золотинка, а оттуда – в тайгу, где выросли его предки, где родился и вырос он сам. Нынешней осенью надо было идти в армию, но некоторые ребята-оленеводы не советовали: зачем, мол, это надо? Да и трудно без тайги два года… Вот Олег и раздумывает, идти или нет. Дядя Николай советует идти.
И еще я узнал у него, что Олег мечтает увидеть Москву, ведь кроме Золотинки он не видел ни одного крупного поселка, не говоря уж о городе.
По таежной жаре пробудилась основная масса крылатых тварей: комаров, паутов и мошки. На аэродроме их – видимо – невидимо, а у речки и того больше. По жаре они дают о себе знать, особенно пауты, или оводы. Это мы себе усвоили на будущее. Усвоили и то, что в будущем на физическую помощь Ананьича не стоит особенно рассчитывать, как, впрочем, и Тамары Анатольевны. Духом-то они, конечно, всегда с нами, но дух мешки не носит. Как-то еще покажет себя Чукурна?
Эх, однако, плохое это дело – безделье. Казалось бы, чего уж проще, перетащил ящик и сиди, пока начальник скромно не заметит, или, хуже того, пока пауты не закусают. Ан, нет. Надоедает. И вообще жизнь сулит нам быть не ахти какой веселой, если так и дальше дело пойдет. Один Ананьич чего стоит.
Дотерпев крылатых и гнусных тварей до сумерек, мы в этот вечер не стали долго сидеть у костра – разговаривать не нашлось о чем — на то целый день был. Михайлов с Меньшиковым нет- нет да и перебрасывались парой фраз, что-то о рок-музыке. Мы с Волошиновым сидели, глядя в костер. Эвенки ложились рано. Что ж, мы тоже последовали их примеру.
4 июля
В этот не менее скучный день, ничего интересного и героического пока не произошло. Ананьич с утра не психовал, — видно хорошо выспался. (Все-таки как мало надо человеку для счастья – выспаться, и прекрасное настроение, несмотря на погоду. Вот уж действительно, у природы нет плохой погоды, а просто бывает дурное настроение, и все дальнейшее зависит от этого). Хлопцы разговаривали только между собой. Больше для них никого не существовало. Я завидую Ананьичу. Весь день он смотрит карты и изучает аэроснимки, разглядывая их в стереоскоп. Захотелось в маршрут, далеко- далеко и непременно с Борисом Ананьевичем. Чтобы, выбившись из сил, сесть у костра и попить чаю. Но… Самолет не прилетел, Чукурна с оленями не появлялся. На Север мы не уходим. Скучно на этом свете жить, господа! Кажется, это из Гоголя…
Весь день мы с Николаем ходили по аэродрому, по берегу Мулама и вели задушевные беседы о коммунизме и политике коммунистической партии, в которую, как оказывается, он едва не вступил, когда служил в армии. Разоткровенничавшись, я рассказал ему все о той ночи. Он, как опытный человек, выслушал без усмешек, но посоветовал плюнуть на нее, вертихвостку, мол, она своего добилась, чего хотела. Ей больше я не нужен, теперь она жаждет новых ощущений. Не знаю, может быть, Коля и прав, но не хочется в это верить. А может быть, это просто я – наивный человек, воспринимаю весь мир в розовом цвете. Не хотелось в это верить. Хотелось, как страус, зарыться с головой в песок, чтобы не видеть, не знать всего этого…
И снова наступал вечер, таежный, многообещающий. Солнце покатилось туда, на запад, в Россию. Туда, где отчий дом, где моя родина. А здесь, у костра, сидели геологи, вернее геологи пока только в душе, а в миру – студенты-практиканты, собирающиеся когда-нибудь сделаться геологами, и с грустью смотрели на огонь – древний свет солнца, которое когда-то давным давно обогревало землю… Грустно…
5 июля
Вот тебе, бабушка, и скучный день. Грустно! Что вчера было! Ни в сказке сказать, ни пером описать. Сидим мы, значит, у костра, глядим на этот свет древнего солнца, как вдруг сухой треск разбудил тишину и эхом покатился по тайге. Затем залаяли собаки Бессмертного. Смотрим в небо, ожидая появления огненной ракеты. Вместо нее раздался еще один выстрел и истошный крик Бессмертного:
— Борис Ананьич, карабин давай!
Сикач пошевелился, загремел раскладушкой.
— Карабин давай, я убил его!
Геолог утомительно долго одевался, беспрестанно ругаясь.
— Что там такое?
— Карабин давай скорей, убежит ведь!
Собаки залились звонким лаем. Из-за палатки выбежали легкие на подъем эвенки. Николай нес карабин. Вышел и Ананьич с карабином, надевая на ходу лабсердак, будто собираясь на войну, но тут же вернулся: затвор забыл.
— Да скорей же! – орет Бессмертный.
Выбегаем толпой на крик. Посредине поляны, метрах в ста от палатки, что поставили мы для Тамары Анатольевны, лежит огромный лось. Лежит и смиренно смотрит по сторонам. Так жалко было его в тот момент, животного, пришедшего к людям. За что его?
— Стреляй, Борис Ананьич!
Эвенки ничего не могли поделать, у их карабина также не было затвора. Ананьич, щелкнув затвором, выстрелил. Бедное животное, опустив голову, перестало трепыхаться. Замолчали и собаки. Подойдя к сохатому, Ананьич издали, на вытянутую руку, тронул его дулом карабина: кто его знает, а вдруг лягнет. Однако лось лежал бездыханный. Минуты две стояли мы, окружив огромную тушу. Полуоткрытые глаза его провожали последние в его жизни сумерки, остывали и стекленели. Большая кровавая рана сочилась из- под лопатки. Собаки лакали кровь из лужи, рыча друг на друга.
— Однако, разделывать надо, — эвенки, не спрашиваясь, обнажили свои тесаки. Р-раз – два и огромные куски сохатины лежали горкой на шкуре. Правда, смертельная рана оказалась одна – в сердце. И, похоже, от самой первой пули. Это сильно смущало Ананьича.
— Хлопцы, поставьте ведро воды на костер.
Бежим с ведрами к Муламу, наперебой рассказывая о своих впечатлениях:
— А я думал, ракетница.
— Я тоже.
— А я уж подумал, что медведь пришел…
А Сикач-то, Сикач, — Меньшиков по-детски заливается.
— А Борька молодец!
— Не зря говорил, что к нему дичь домой ходит. Щас мясца поедим, сохатинки, печеночки…
— А Сикач-то, мазила! Вот тебе и охотник!
— Медвежатник!
— Такой же, небось, и геолог…
— Ну геолог-то он, может быть, и неплохой, — пробую я хоть в чем-то защитить своего начальника.
— Давай, заступайся! Снюхались уже.
— Но ведь мы же его совершенно не знаем, зачем говорить так?
— Спасибо, узнали уже. Лучше бы вообще не знать. – Меньшиков обнаруживает в себе и не скрывает этого, ярого противника моего геолога. – Вот Чукурна – это другое дело.
Когда сварилась печень, у костра собрались все токинцы, кроме, разумеется, метеорологинь, да и эвенки тихо, незаметно ушли спать, быстро сделав свое дело.
— Николая позвать, наверное, надо? – Ананьич, довольный охотой, улыбается.
— Иди, Шура, зови, у тебя с ними общий язык есть. Заодно и к девицам заглянешь…
Иду к палатке. Белая собака мирно и дружелюбно лежит у входа под пологом. Подхожу и глажу ее:
— Бельчик, Бельчик… Николай, Олег! Пошли ужинать.
Сквозь шорох, раздавшийся в палатке, выглянул Олег:
— Чего пришел?
— Пойдемте печень есть.
— Сырую?
— Нет, сварили уже.
— Мы спим, однако. Завтра посмотрим. Днем видно будет, — сказал он, позевывая и удаляясь под полог палатки.
К девушкам и прочим метеорологам я, разумеется, не захотел идти.
— Спят эвенки, — подхожу я к костру.
Ананьич встает и куда- то уходит. Ребята восхищенно смотрят на Бессмертного.
— Вот тебе и синяя варежка!
— Молодец!
— Как же ты его?
— И часто так бывает?
Борька задумчиво глядит на костер, выжидая, когда кончатся все вопросы, и, наконец, дождавшись, вздохнул:
— Выпить бы чего….
— Чаю?
— Покрепче… Я уже три дня, как не пил. Граммов сто бы…
Подошел Ананьич, и таинственно – загадочно спросил:
— А не напомните ли вы мне, Борис, как ваше отечество. Поставлю ноль — пять…
— Петрович… – смущенно недоумевает Борька.
Начальник вынул из-за спины поллитру «Российской».
— Давайте, Борис Петрович, по двести!
— Давай, Борис Ананьич!
По-хозяйски раскупорив бутылку, Ананьич окинул всех испытывающим взглядом:
— Ну, хлопцам-то, положим, рановато. Пусть чайком побалуются, а вы, Николай, выпейте с нами…
Волошинов с удовольствием подставляет кружку. Мы, студенты, наслаждаемся свежей сохатиной, – такая вещь и без спиртного хорошо идет. Однако, давно уже хотелось спать, а у геолога с Борькой разговор только начинался:
— А помнишь, Усумун?
— А помнишь, Гертанду?
— А Чагду?
— А Учур?…
Да, теперь чувствовалось, что у них действительно было много общего. Много прошли вместе, пожалуй, не на один вечер хватит. Во сколько ночью угомонились два Бориса – трудно сказать, во всяком случае, когда во втором часу ночи мы ложились спать, разговор возле угасающего костра еще продолжался и не видно было его конца и краю.
Утром хлопцы поднялись ни свет ни заря. Но ранний завтрак не получился. Мы проснулись гораздо позднее, и нам за это досталась остывшая кашу со вчерашней печенкой. Правда, мне еще с Борькой пришлось перетаскивать в ледник мясо. Пока дотащишь лодыжку, натираешь спину, а Бессмертный шутит:
— В следующий раз буду у самого ледника стрелять, чтобы не таскать далеко.
После обеда пришли рыбаки с озера. С ними было поинтереснее. Самый бородатый из них оказался самым молодым по возрасту здоровым и довольно симпатичным веселым парнем лет двадцати пяти. По профессии он – ихтиолог и занимался, правда неофициально, исследованиями овеянного таинственными слухами озера Большое Токо. Вот уже второй год он на лето нанимается в рыбацкую артель и наблюдает интересные явления.
Оказывается, это не только побасенки Бессмертного, и в озере действительно кто- то есть, если не дракон, то, по крайней мере, громадная рыба – таймень, килограммов на сто или двести. У рыбаков много раз срывали и портили сети. А то уносило их за много километров на середину озера. Но увидеть вредителя ни разу не удавалось. Уж больно хитрым и умным оказался этот водный зверь. А Бессмертный рассказал, что охотники видели это чудовище, но мы усомнились: какие здесь могут быть охотники.
На прощанье рыбаки пригласили нас на свой праздник – День рыбака, который будет в ближайшее воскресенье. Мы пообещали прийти, искоса поглядывая на Ананьича, но, посмотрев на него, в реальности этого мероприятия сразу же усомнились. Рыбаки перед уходом пошли на метеостанцию, к девушкам. Бессмертный шепнул на ухо, кивая в их сторону:
— Бородач-то к Людке пошел, поглядишь, и ночевать останется… Не в первый раз…
Ананьич встал, провожая взглядом рыбаков, давая тем самым понять, что у нас в тайге не может быть ничего самовольного.
— Хлопцы, однако завтра в маршрут пойдем, — он нахлобучил на свою лысину голубую вязаную шапочку, поправляя ее, будто перед зеркалом.
— Хлопцы переглянулись: кого возьмет? Только я сидел спокойный. У меня и мысли другой не было, что он может пойти без меня. Ведь сказал же, что поделили нас на все лето. Теперь мне за всех отдуваться…
Однако, как ни странно, мы услышали:
— Александр… наверное отдохнет завтра, а вы, Сергеи, оба собирайтесь. Да ложитесь пораньше. Далеко пойдем. Часов в семь надо выйти. Может, в один день и не управимся, заночевать придется…
Я сначала возликовал. Теперь уж наверняка меня не возьмет с собой, а кого-нибудь из хлопцев, кто покрепче, Михайлова, например. Тяжелый груз свалился с моих плеч. Однако, представляя, как ребята завтра пойдут в тайгу, может зверя какого увидят, а я буду здесь по ненавистной метеостанции с Волошиновым шататься, как медведь после зимней спячки, мне стало жалко себя и обидно. За предыдущие маршруты я уже довольно успел привыкнуть к нему, да и ему, как мне показалось, со мной, наверное, легче будет, нежели с непоседой Меньшиковым. И как Меньшиков пойдет с ним, ума не приложу…
Но явь есть реальность. Что поделаешь, ведь в душе я всегда завидую геологам, идущим в тайгу. Даже тогда, в прошлом году, в техникуме, после рассказов старшекурсников, мечтой моей дальнейшей жизни стала тайга, места отдаленные и совсем не затронутые цивилизацией. Парадокс нашего бытия: геолог бежит от цивилизации для того, чтобы вдали от людей работать в безлюдье на благо той же цивилизации… И при этом безумно скучать по далеким и родным людям.
6 июля
Утром, несмотря на пасмурную погоду, Ананьич не изменил своего решения. Подневольные хлопцы с мученическим видом пленных, налегке, без теплых вещей, спальников, палатки и даже тента ушли вслед за моим геологом в тайгу. А после полудня пошел дождь. Он шел долго и грозился зарядить на весь день. Стало ясно, что геологи сегодня из маршрута не вернутся… Они теперь уже километрах в пятнадцати от нас.
Сегодня утром я встретил бородача-ихтиолога с заспанным лицом; он шел с метеостанции, а на крылечке стояла, выйдя проводить его, Люда…
Уныло, скучно и грустно сегодня в тайге. К вечеру резко упала температура. Холодный ветер с востока подул — со скалистого Джуг-Джура… У Бессмертного страшно завыли собаки. Олени стайками носились мимо нашей палатки. Николай ругался и гонялся за ними с арканом.
Вместе с холодным ветром и дождем пришла необъяснимая скука и грусть по дому. От нечего делать я то и дело беру в руки дневник, перечитывая строки о райских минутах жизни счастливого человека и не верю самому себе: неужели это было? В перерывах между залпами дождя я шатался по метеостанции, а в дождь сижу, как проклятый, в палатке бирюком. Но для себя решил твердо: к метеорологам больше не пойду. За этот единственный поступок, достойный настоящего мужчины, меня долго хвалил Коля-бич. Он у нас оказывается, рассудительный малый и хороший друг. Сейчас, как старший, взял меня под опеку и топит печь. Вдруг, я почувствовал далекую ноющую боль в пояснице.
— Вот тебе и радикулит!..
— Все, Александр, хана приходит незаметно. Вот тут и кончается таежная романтика, — кутается Волошинов в фуфайку, — а ты все горы, тайга! Загнешься здесь, и никому не нужна будет потом эта твоя романтика. Будь реалистом, спускайся на землю, пока не упал оттуда. Долго витать в облаках будешь? Чем выше поднимешься и чем дольше просидишь там, тем больнее потом падать будет…
Я уже больше помалкиваю за последнее время. Однако от этого боль в пояснице не унимается, а грозится остаться хронической на всю жизнь. Сижу спиной к печке, отогреваюсь. Так легче и боль тише.
По нашей палатке мерно накрапывают дождевые капли. Лишь ветерок, изредка набегавший из тайги, стряхивал с лиственниц дополнительные заряды, нарушая тем самым монотонность холодного летнего дождя.
Мимо палатки кто- то прошлепал.
— Здорово, геологи! Что, замерзли? – Бессмертный лукаво улыбается: — А как же в октябре зимовать будете?
— Мотать отсюда с Александром надумали, ну ее к черту, эту романтику, — шутит Коля.
— Да, у тебя это лучший выход. Только отсюда не выберешься – некуда!
— Ну, так уж и некуда.
— Хе! До Чульмана четыреста пятнадцать километров по прямой, до Зеи и того больше, да еще Становик на пути, а на восток до Тихого океана иди, ни одного человека не встретишь, даже беглого или каторжного с царских времен. Сюда не бегали. Только один скалистый Джуг-Джур чего стоит, а на север пойдешь – в мари утонешь. Федосеева не читали? Удские мари? Эх вы! Неучи! Однако рыба нужна?
— А у тебя есть?
— А и есть!
— Где?
— В реке.
— Иди ты!
— Пошли сеть вынимать, авось, что и есть.
Волошинов начал собираться.
— А ты, что, Демагог, у печки прижухался?
— Поясница у него болит.
— Ничего, это бывает… перед смертью.
Стараюсь смеяться, и боль в пояснице действительно проходит.
— Ладно, ставь сковородку на печь, щас таймешку принесем.
Уходят. Я вновь пригорюнился, и поясница вновь заныла. Минут через пять на метеостанции слышится топот десятка оленей и надрывный лай бессмертновских Шариков и Амуров, подзадориваемый эвенкийскими лайками. Затем слышатся нерусские голоса, и в палатку заглядывает Олег, весь мокрый от дождя:
— Где Борис?
— За рыбой ушел. А что там случилось?
— Собаки оленей угоняют.
— А что, могут убежать и не вернуться?
— Конечно. Место другое, не знают, убегут в тайгу, а там дикие олени уведут – и поминай как звали.
Выбегаем вместе из палатки. На островках лают собаки, а за Муламом, на якутской стороне, удирают в тайгу штук восемь оленей. Николай стоит на берегу и бросает в собак камни.
— Да. Плохо дело, – Олег совсем по-взрослому вздыхает. – Однако хорошо, хоть ездовые олени привязаны. Четыре штуки. Теперь Николай в тайгу пойдет, оленей искать.
— А надолго?
— Нет, дня на три.
— ?!…
Моросит дождь. Подходим к Муламу. Николай стоит в растерянности. Его лицо озабоченно изборождено глубокими морщинами:
— Угнали все- таки, сволочи!
И тут же, привязав котомку к седлу одного оленя, оседлал другого и, что-то буркнув не по-русски Олегу, быстро повел караван. Олег стоял молча и глядел на Николая. В этот момент лицо его стало строгим, взрослым и таким же, как у Николая, озабоченным. Так стоял он, пока олени скрылись в тайге на том берегу. Искоса поглядываю на него, удивляясь особенностям людей тайги.
Пришли рыбачки Коля и Борька. Притащили трех метровых зубастых рыбин с красными плавниками.
— У-у-х, ты!
— Так себе, таймешата…
Олег равнодушно поглядел на рыб, будто на кильку в томатном соусе и пошел к своей палатке. Очень хотелось сделать что-нибудь хорошего этому человеку. Но я даже и не знаю, что я могу.
— Олег!
Тот не спеша остановился, будто раздумывая, оборачиваться или нет. Обернулся.
— Чего?
— Приходи рыбу есть жареную.
Он повернулся также не спеша и медленно пошел к себе, ничего не ответив, как золотая рыбка. Очевидно, это у него означало: «Ладно, приду».
Интересные все- таки они люди. Даже очень интересные. Все делают молча. Наверное, жизнь в тайге учит этому: не тратить попусту слов, не разбрасываться ими, особенно, когда и так ясно «да или нет». Но нам, представителям цивилизации, привыкшим к сибаритству, словоблудству, демагогии – обычным для современного городского обывателя пустым и бестолковым разговорам ни о чем, этого, видно, никогда не понять.
На ужин Олега пришлось звать еще раз. Он пришел, почти не разговаривая, съел кусочек жирной аппетитной рыбы, запил двумя кружками чая и молча ушел к себе в палатку. Этим, наверное, выражалось его беспокойство за Николая.
Вечером тучи еще более сгустились. Перед тем, как лечь спать, я долго сижу у свечки со своим дневником, думая о Николае, о наших ребятах с Ананьичем. Ведь на их месте сейчас должен быть я. А они не взяли с собой даже брезентового тента. Да… Дождь зарядил не на шутку, похоже, на всю ночь. Все, спать…
7 июля
Всю ночь у Бессмертного выли, как полоумные, собаки. А над Токо бушевал холодный якутский ливень.
Проходя мимо того места, где лежал убитый лось, я обратил внимание на громадную голову, которая валялась в кустах ерника. Ведь из нее же можно сварить прекрасный холодец – у Бессмертного же ледник. А мозги? Лежат, пропадают. Обращаюсь к Борьке. Тот ошеломляет меня и, видимо, самого себя:
— А разве мозги едят?
— Ну да!
— Они же, небось, противные.
— Значит, не будешь?
— Не-а, — брезгливо сморщился он.
— Слава богу, одним ртом меньше.
Следующий – Волошинов.
— Коль, мозги будешь?
— Чего- чего? – аналогичная гримаса на физиономии бичеватого Коли. — Жареные лосиные мозги.
— Не знаю, … не пробовал.
— Можно подумать, что я ими питался с детства.
— А не отравимся?
— Вполне возможно, если там хотя бы миллиграмм цианистого калия будет…
— А кто его знает?
— Ну уж это тебе видней, слава богу, еще одного вычеркиваю.
Больше предлагать некому. Да, Олег! — Будешь мозги?
— Сырые?
— Нет, жареные.
— Буду.
— А тебе они нравятся?
— Ага. Только я их ни разу не ел.
— ?!
Да, что ни говори, а таежники – интересный народ. Значит, на мозги нас только двое, а уж на холодец, наверняка все накинутся. Пока обрабатываю лосиную голову, уши, копыта, вымачиваю в холодной воде мозги, пришли наши герои из тайги. Ужасно было смотреть на них. Неужели я таким же прихожу из маршрутов? Глаза красные, на выкате. Лица и руки поцарапанные, штормовки подраные; Ананьич на удивление без своей голубой вязаной шапочки. Вроде не потеплело в тайге…
Едва хлопцы добрались до бревен, как рухнули, не в силах что-либо вымолвить. Лишь Ананьич держался молодцом на Земле-матушке твердо, как столетний дуб, но и его мы подкосили известием об убежавших оленях. Он также присел рядом с хлопцами, почти что рухнул, не снимая рюкзака. Так и сидели они втроем, пока я подогревал на костре ведро с чаем.
Что-то у них явно случилось. Предвкушая грядущих рассказов, я сгорал от любопытства, а потому, как никогда, суетился с кастрюлями, чашками и сковородками.
Уши, хрящи и прочие рога и копыта побулькивали в огромной ведерной кастрюле и я лишь изредка подбрасывал дрова в костер. На жестяной печке шипела раскаленным маслом сковородка. Хлопцы, видимо, до того умаялись, что не силах были разговаривать. Однако, когда я позвал Олега есть жареные мозги, их как прорвало:
— Дай, попробовать!
— Да не жадничай!
Даже Ананьич скупо улыбнулся:
— Ну-ка, попробуем, чего там нам Александр сготовил.
— Горячие, в муке и масле, мозги были очень вкусны. Нам с Олегом, заядлым любителям мозгов только это и удалось узнать. Основную часть сковородки съели голодные геологи, пришедшие из тайги. Потом такими же голодными набросились они на жареных тайменей, и только тут до меня дошло, что поначалу надо было бы подавать рыбу. Да что теперь поделаешь. После драки, как известно, кулаками не машут…
Вечереет. Сижу с дневником на пне у Мулама и гляжу на закат. Что- то взгрустнулось нынче под вечер. Хорошо бы теперь получить письмо из родного дома, или, хотя бы, из Старого Оскола. Меньшиков и Михайлов моются в речке, невзирая на студеную воду и комаров, Ананьич с ними; Волошинов с Борькой опять, наверное, за рыбой пошли. Лишь Олег ходит по метеостанции. Вот он подошел ко мне.
— Письмо пишешь?
— Нет, дневник.
Казалось, ему и не нужен мой ответ, взгляд его все время сосредоточен на якутской стороне реки. Ясно почему – волнуется за Николая. И, тем не менее, ответ заинтересовал его, он, казалось, на какое-то мгновение отвлекся от своих мыслей.
— Зачем дневник?
— Чтобы потом когда-нибудь почитать.
— А о чем пишешь?
— Вот только что о тебе написал…
— Обо мне? – Эвенк был на пределе удивления, несмотря на озабоченность за Николая.
— Да.
— А обо мне-то зачем?
— Понимаешь, лет через десять – двадцать я возьму этот дневник, почитаю и вспомню тебя, Николая, Ананьича… Понимаешь, я хочу запечатлеть в памяти все так, как есть сейчас на самом деле, без прикрас и преувеличений, а не так, как я буду воспринимать потом. Ведь многое в памяти сглаживается, многое забывается и по прошествии времени нам кажется, что все было не так, как оно было… И начнем придумывать небылицы…
Слегка улыбнулся Олег. Трудно, наверное, для понимания некоторых, зачем люди ведут дневники. По-моему, такая исповедь нужна многим. Человеку, даже близкому и родному, нельзя сказать всей правды, а значит, приходится не договаривать, врать, обманывать, лукавить. Но дневнику никогда не соврешь. Наверное, многие из взрослых вели когда-то в разные годы дневники. В детстве или в юности. Дневник дает возможность поговорить с самим собой, разобраться в своих мыслях и чувствах, поглядеть на себя со стороны.
При упоминании мной о Николае Олег тяжело вздохнул.
— Любишь, наверное, Николая, Олег?
Улыбнулся молодой эвенк усталой редкой улыбкой, как и его дядя:
— Любишь – не любишь, говоришь? Любить можно девушку, а Николай мне – брат отца, это как отец, как мать. Нельзя так сказать: люблю или не люблю.
— Олег, а где ты родился?
— Здесь.
— Как? Прямо здесь, на Токо?
— Здесь – в тайге.
— На Урале тоже тайга.
— Вот ты какой, недогадливый! Я же сказал здесь в тайге, если бы на Урале, я бы так и сказал — на Урале.
— А в тайге не боишься?
— Тайга – дом. Ты у себя в доме боишься?
— Нет.
— Я тоже в тайге – значит дома.
Сидим молча, отмахиваемся от комаров. Темным назойливым облаком звенят они над головой, залетают за шиворот, путаются в волосах, усах, залезают в нос и уши, а зазеваешься – и выплевываешь чуть сладковатое и неприятное комариное месиво. Иногда и выплюнуть забудешь.
— Ну, как тебе жареные мозги?
— Так это и были мозги?
— Да.
— Вкусные, однако…
Эвенк редко что-либо когда-либо хвалит. Раз говорит, что вкусные, значит и без эпитетов вкусные. Хлопцы вымылись и возвращаются к палатке. Только геолог продолжает весело плескаться в студеной муламской водице. Чуть погодя, Олег ушел.
Когда на костре булькал суп с мясом и консервами, Меньшиков, вспоминая, рассказывал «апупею» – так окрестил он свой первый рабочий маршрут:
— Вымокли, как цуцики. А дождь, зараза, все шпарит и шпарит. Ананьич покопался – нашел у себя клеенку какую-то и накрылся ею, а мы што хошь, то и делай. Когда начало смеркаться, стали костер разжигать. Какой там медвежатник – сельпо, а не медвежатник! Полчаса разводил костер. Потом сидим, никак не отогреемся. Близко подсядешь – жарко, отодвинешься – опять замерзаешь. А сзади все время холодно. Так мы и выспались. Забыл я про топор-то, опять веточку рубанул. Ой, что было! «Кто там кощунствует! Что за варварство!» Думал все, хана мне пришла. Но ничего, выжил. А Ананьич-то, Ананьич! – Меньшиков закатился от хохота. – Шапочку свою повесил, как шашлык на тростинку. Утром придремали и нет ее. Гляжу – у костра синие клочки догорают. Мне уж померещилось: не синие ли варежки во спасение душ наших Господь нам послал, хотел Борьке прихватить. Ух, как он взъярился!
Меньшиков схватился за спину. Михайлов тут, как тут:
— Что, опять поясница?
— Нет, так, слегка…
— Э-э, сказали мы, это перед смертью.
— Так уж и перед смертью?
— Конечно, бывает. У моей бабки тоже так было… У костра еще там отогревался весь вечер. Его кондрашка еще там схватил. Вот теперь тешит себя мыслью, что мол, ничего, пройдет
— Да у меня и правда ничего…
— Давай-давай, говори, мы верим.
Послышался хриплый кашель – Ананьич шел от реки со стираными вещами.
По спидоле вновь про нас запели:
«Тлеет костер, варится суп с консервами…»
Меньшиков понизил голос:
— Этот тоже за спину хватался весь вечер. Он-то уже старый. И ему хана приходит.
— Да и у меня тоже вчера болела…
— И у тебя, Александр, перед смертью. И скажут о вас с Меньшиковым: «Были ребята первыми…» И памятники здесь поставят, бюсты или в полный рост, из бронзы.
После ужина пришел Бессмертный. От нечего делать, он опять попытался рассказать историю про синие варежки, да вспомнил, что мы ее уже не раз слышали.
— Завтра на Токо пойдете? Вас же приглашали рыбаки.
— А сам-то отпустит? – Меньшиков кивнул в сторону палатки.
— А кто его знает. Как он там? – Борька вполголоса изобразил нашего геолога: — Э-э-э, нет, хлопцы, надо ящики таскать.
— Да мы уж почти все перетасовали, остались гвозди, да железяки какие-то, там всего-то штук пять, — возмущался потихоньку Михайлов.
В момент затишья встрял Меньшиков, подкалывая меня:
— Придут утром метеорологини за нами, попросят Ананьича, отпустите, мол, с нами, а он, эдак: «Ну-у, пу-усть идут»…
Хохот разлетелся по всей метеостанции. Уж больно было похоже это «ну-у пу-усть идут» на оригинальное, начальственное. Даже Борька неумело хохотал во весь голос, всхрюкивая. На смех откуда- то ответили встревоженные собаки, да геолог вновь закашлялся в палатке.
Я привстал и… – вновь тупая ноющая боль в пояснице напомнила о себе. Не знаю, как у Меньшикова (человеку чужая боль неведома), но у меня спина действительно здорово ныла. Вот так, в детстве мы часто посмеивались над бабушкой, которая ходила, согнувшись в три погибели, не в силах разогнуться. Было чудно смотреть и по-детски непонятно: неужели так трудно разогнуться? Похоже, пока на себе не ощутишь, не поверишь…
Сайт Академии наук Якутии: https://asyakutia.ru/
Подписывайтесь на каналы и социальные сети Академии наук Якутии:
https://rutube.ru/channel/24490370
https://vk.com/public217206078
Сообщение Не байки, а жизнь: Мудрости тайги появились сначала на SAKHALIFE.RU - Новости Якутии и мира.