Почему мы неправильно поняли «Метель» Пушкина? Смыслы повести, о которых не расскажут в школе

Накануне свадьбы

1830 год. Осень. Любимое время года Пушкина. Он говорил, что и чувствует себя лучше осенью, и работает плодотворнее. Ему уже 31 год. И он серьезно надумал жениться. Препятствий очень много. Не только безденежье, сплетни и неприветливые, требовательные родственники юной Натальи Николаевны. Но и просто страх перед переменами и заботами семейной жизни.

Ради предстоящей женитьбы отец выделил Александру Сергеевичу небольшое имение Болдино — село в Нижегородской области. Нужно ехать туда и вступать во владение. Много предстоит бумажной волокиты. И будет ли в эту осень время хоть на что-нибудь еще? «Еду в деревню, Бог весть буду ли там иметь время заниматься, и душевное спокойствие, без которого ничего не произведешь, кроме эпиграмм…» — пишет он другу Плетневу. В Болдино он приезжал всего три раза в жизни. И привозил оттуда невероятные тексты.

Уже 7 сентября он смог взяться за перо. Один из текстов, под которыми написано «7 сентября 1830 год, Болдино», — стихотворение «Бесы». Через несколько недель — в середине октября — появится еще один «зимний» пушкинский текст, повесть «Метель».

То, что они появились именно осенью, а не зимой, очень важно. Эти произведения не о зиме как таковой. Это не просто впечатления и природные зарисовки. Более того, между этими двумя текстами существует очень тесная связь. На языке литературоведения эту связующую ниточку можно назвать «мифом о метели». И этот пушкинский миф будет возникать еще во многих текстах. Но об этом позже.

Романтический эпиграф

Кони мчатся по буграм,
Топчут снег глубокой...
Вот, в сторонке Божий храм
Виден одинокой.
...................
Вдруг метелица кругом;
Снег валит клоками;
Чёрный вран, свистя крылом,
Вьётся над санями;
Вещий стон гласит печаль!
Кони торопливы
Чутко смотрят в темну даль,
Воздымая гривы...

Вроде бы, ничего особенного. Все по теме. Метелица, храм. Но у Пушкина нет лишних или просто удобных слов. Исследователь Михаил Гершензон еще в начале XX века хорошо об этом сказал: «Формально-холодное сочинительство было противно и чуждо Пушкину. Мы не поймем ни одной из написанных им строк и исказим смысл всех, ежели не будем помнить за чтением его поминутно, что он был весь горячий и расплавленный».

Пушкин никогда не говорит тебе что-то напрямую. Все его главные открытия и откровения — в деталях. Он ничего не навязывает. Дает тебе самому додуматься и дочувствовать. Эпиграфы есть у очень многих его произведений. Издатели не слишком-то внимательно к ним относились. Напечатанные зачастую на форзаце, они как бы и не входили в основной корпус текста. Могли запросто потеряться, если обложка повреждалась. При переизданиях про эпиграфы как про незначительный элемент могли и вовсе забыть. Но для пушкинских текстов эпиграф — это первая нота, это загадка, разгадав которую, получаешь ключик к тексту. И еще это, конечно, элемент игры с читателем. Пушкин всегда играет с нами.

Так что же особенного в эпиграфе к рассказу «Метель»? Это цитата из баллады Василия Жуковского «Светлана». Помните? «Раз в Крещенский вечерок // Девушки гадали…» Светлана грустит о своем суженом, с которым давно не виделась. Решается посмотреть в зеркало, с помощью которого ее подруги хотели заглянуть в будущее. Страшно, темно — всё в лучших романтических традициях. И конечно, встреча происходит. Только глаза у ее жениха странно сверкают. Молодые тут же садятся в сани и едут по заснеженному полю к церкви, чтобы незамедлительно обвенчаться. Но жених бледен и уныл. Вскоре начинается метель, всё исчезает. Светлана оказывается одна возле хижины. В хижине — гроб. В гробу — ее суженый. Белый голубь садится Светлане на грудь и пытается защитить ее от оживающего мертвеца… Светлана просыпается. На дворе светло. Слышится колокольчик. Жених приехал. Скоро свадьба.

Жуковский — безусловно романтик. Но романтик особенный. Он разрушил своим светлым миросозерцанием, своей верой мрачные, богоборческие шаблоны романтизма. Вот как заканчивает он свою балладу:

Вот баллады толк моей: 
«Лучший друг нам в жизни сей
Вера в Провиденье.
Благ Зиждителя закон:
Здесь несчастье — лживый сон;
Счастье — пробужденье».

Текст Жуковского светлый. Но и мис­тический, как всякая баллада. «Метель» тоже полна мистических и романтических шаблонов. Заметив их и то, как именно они вводятся в ткань произведения и чему служат, вы поймете, что за игру затеял с нами Пушкин.

Старый сюжет на новый лад

Сюжет «Метели» не придуман Пушкиным. Произведений, в которых происходит подмена жениха или случайно встречаются разлученные супруги или молодые люди и, полюбив друг друга, вдруг узнают, что когда-то они уже были обвенчаны, — в истории мировой литературы много. И Пушкин, конечно, знал о них. Даже у Карамзина есть сентиментальные повес­ти с подобными событиями. Но Пушкин нарушает устоявшиеся правила, смещает смыслы. Он берет всем известные шаблоны и использует их в своих — совершенно неожиданных — целях. Критики, кстати, прочитав «Метель», только посмеялись над автором — столько неправдоподобности они увидели в этом тексте. Но Пушкина это нисколько не смущало. Все неправдоподобности были частью его замысла, замеченными им закономерностями жизни.

Всё, что происходило в произведениях с похожими сюжетами до Пушкина, овеяно либо зловещей таинственностью, либо гордой романтикой. Чаще всего странные и судьбоносные события происходили помимо воли главных героев. Так ли в «Метели»?

Обманутые ожидания

«Светлана» Жуковского заканчивается воссо­единением жениха и невесты. Читатель «Метели», предупрежденный эпиграфом, очевидно будет ожидать, что прекрасные и возвышенные Владимир и Машенька все преодолеют и, несмотря ни на что, будут вместе. Но это начало пушкинской игры. Он как будто спрашивает: «Неужели вы думаете, что все так просто? А не ошиблись ли вы? Вы правда уверены, что все понимаете в этой жизни?»

На обманутом ожидании построены многие тексты Пушкина. Вспомните, например, «Станционного смотрителя». Ведь побег дочери Самсона Вырина должен был закончиться трагедией. Если посудить, кому нужна была бесприданница? Уезжая с неизвестным богатым мужчиной, она, по сути, обрекала себя на жизнь содержанки. И это в лучшем случае… Он никогда не женится на ней. Все предопределено. Так мог рассуждать человек, мнящий, что хорошо знает жизнь. Но не Пушкин. У Пушкина все по-другому. «Нет, — как будто говорит он, — вы на самом деле не знаете жизни. А я вот люблю Дуню. Я вот сейчас дам ей всё — и любящего мужа, и детей, и благополучную жизнь. Но не в этом будет суть. А в том, что она вернется. И будет рыдать на могиле отца». Смысловой фокус смещается. Мы переживаем за судьбу Дуни вместе с Самсоном Выриным. А ведь самое главное для Вырина в том, что, как бы он ни любил свою единственную дочку, он должен ее отпустить. Отдать самое дорогое и положиться на Божью волю. Потому что ты не можешь ничего иметь, если не потеряешь, не пожертвуешь (об этом же «Скупой рыцарь»). И еще в том, что она вернулась. И нам не кажется, что слишком поздно. Потому что любовь победила.

В «Метели» наши сюжетные ожидания, конечно, сосредоточены на судьбе Маши и Владимира. Они так по-книжному влюб­лены. Они противостоят, кажется, всему миру. И этот быт ненарадовских помещиков — Машиных родителей — уже кажется нам мещанством. И бедность Владимира, из-за которой Машины родители не привечают его, кажется нам признаком абсолютной его правоты. Но почему-то история их любви, которая должна быть просто невероятной, заканчивается ничем. Этой истории как будто и не было. Владимир ни словом не обмолвился с несчастной Машей после неудавшейся (для него) попытки обвенчаться. А просто уехал искать своей смерти. И этот странный момент в тексте. Помните? «Но возвратимся к добрым ненарадовским помещикам и посмотрим, что-то у них делается. А ничего». Мы ждем скандала, накала страстей. А тут — ничего… И возникает вопрос: а было ли что-то на самом деле?

Отношения Маши и Владимира изначально подчеркнуто книжные. И развиваются именно по литературному — выдуманному ими (или вычитанному где-то) — сценарию. Они как бы, по всем законам, не могли не влюбиться. Ее бледность. Его бедность. Их переписка, в которой они поминутно клялись друг другу в любви. Уверенность в жестокости родителей (которые оказались более чуткими и любящими, чем сами влюбленные).

И тут в сюжет их истории вмешивается метель. Форс-мажор, как мы бы сейчас сказали. Мы ожидаем эту метель, потому что она и в названии, и в эпиграфе. Но чем она должна быть? Видимо, средоточием метафизического, как это обычно и бывало в романтических текстах. В «Светлане», например, метель — это вхождение в иную реальность. Хотя не было ведь ни метели, ни церкви, ни хижины, ни умершего жениха — всё сон. Страшный, романтический сон. У Пушкина метель другая. Она как будто обнажает саму жизнь.

Миф о метели

Вообще, появление метели — это, говоря научным языком, инвариантная ситуация у Пушкина, момент, в который происходит испытание героя. Метель у Пушкина всегда концентрация смятения — и жизненного, и эпического, вселенского. Даже слова «смута», «мутный», «смятение», «метель» похожи по своей внутренней форме.

Ситуация метели всегда строится в пушкинских текстах по одной и той же схеме. Так происходит и в стихотворении «Бесы», и в повести «Капитанская дочка». Сначала — исчезновение всего. Потом переворачиваются — как будто меняются местами — небо и земля. Хаос охватывает и героя, и то, что его окружает. Кони проваливаются в снег. Происходит остановка в пути. Трудно объяснить, почему именно сейчас. Но в этот момент происходит встреча. Сретение, обезоруживающее и обескураживающее человека. Обнаруживающее его бессилие перед действием вышних сил. Что он будет делать сейчас? Кем окажется на самом деле? Маски спадают.

В стихотворении «Бесы» путник видит сонмища темных существ. И не сходит с ума, не пропадает. Его сердце теперь надорвано какой-то неведомой жалостью. Оно теперь другое. Оно, скорее всего, ничего уже не испугается. В «Капитанской дочке» Гринев встречает Пугачева — злодея со сверкающими глазами. Но признает в нем брата. И этот выбор определяет всю его дальнейшую жизнь. Кого встречает в метели Владимир? Да, по сути, никого особенного…

Отец и сын

Он так старается припомнить, что сделал не так. Он так борется. Он ведь точно все рассчитал. И надеялся на этот расчет. И на свои силы. Вспомните, ведь в день перед тайным венчанием он успел уладить столько дел. И даже отобедать с одним из свидетелей. И дать точные указания участникам «тайного заговора». Всех он готов уговорить, всем заплатить. Он так жаждал, так стремился и настаивал на своем… Как будто знал, как нужно выстроить цепочку событий, чтоб получить счастье. Но только вот Бога он в свой расчет не взял.

Заметьте одну важную деталь. В повестях Белкина населенные пункты в основном обозначаются просто звездочками. Но в «Метели» мы знаем точные топонимы. И вот название села Жадрино, где должно быть венчание, совершенно говорящее. Оно происходит, по словарю современника Пушкина, Владимира Даля, от слова «жадать», то есть сильно желать, хотеть, вопить, ненасытно алкать.

Может быть, за всей этой суетой, наш романтический герой и не понимает того, что в метели он встретился с самой жизнью. Настоящей, а не книжной. Ведь прекращается метель лишь тогда, когда он входит в незнакомый лес. А за лесом обнаруживает бескрайнюю равнину, устланную волнистым ковром. И посреди равнины — как будто и ничего нет больше в этом мире — несколько домиков.

Домик у Пушкина никогда не появляется просто так. Хижина всегда находится на границе миров. Вспомните поистине сатанинское логово Пугачева, в котором, по всем законам логики, барчук Петруша должен был сгинуть, но в котором происходит нечто невозможное — братание с тем, кого весь мир считал злейшим врагом. А шалаш убогий, который приснился Татьяне Лариной? В нем как будто переворачивается ее жизнь. Она видит Евгения в образе инфернальной сущности, человека с ножом. И это очень важно для понимания всего «Онегина». И Петруша, и Татьяна, и даже сам Пушкин как будто спускаются во ад. Идут навстречу опасности и сокрушают ее силой любви, дружества, братства. Даже домик станционного смотрителя — с его картинками на стенах, изображающими историю блудного сына, — очень знаковое место. И тот домик, в который стучится Владимир, выбравшийся из метели, тоже, вероятно, очень важен. Как в «Сказке о рыбаке и рыбке», этот домик как будто становится единственным на всем белом свете. И в нем оказываются какие-то отец и сын, которые одни могут открыть правду Владимиру. Простую, лишенную всякого романтизма правду. От их слов «Владимир схватил себя за волосы и остался недвижим, как человек, приговоренный к смерти».

Вот это «недвижим» означает в пушкинском мире катастрофу. Обычно здесь в его текстах происходит либо окаменение живого, либо оживление статуи (как в «Медном всаднике»). Человек меняется безвозвратно, получает другое лицо. По сути, умирает. Владимир как будто не смог принять настоящей, не выдуманной им, жизни. И выбрал смерть. Погиб еще там — в заснеженном поле, а не на войне.

Сон Машеньки

Сны вообще очень важны в художественных текстах. Давайте заглянем в сон Марьи Гавриловны. Накануне побега она не спала всю ночь, собиралась, писала письма. Перед самым рассветом задремала. «Безобразные, бессмысленные видения, — говорит Пушкин, — неслись перед нею одно за другим». Вот это повторение приставок без- и бес-, это слово «неслись» не случайны. Марье Гавриловне явилась иная реальность, страшная. Эта реальность — не просто плод воспаленного романтического во­ображения. Иная реальность существует. И, как Светлана из баллады Жуковского, Маша как будто избавляется от страшного сна. И шагает навстречу метели, которая происходит не во сне, а наяву.

Ненарадовская жизнь кажется нам и героям повести реальностью, а метель — метафизикой. А оказывается наоборот: любовь Маши и Владимира — жизнь вымышленная, происходящая только в их романтическом воображении. Пушкин даже описывает их отношения подчеркнуто иронически. Намеренно лишает пафоса то, чему придавалась романтическая серьезность. Маша и Владимир разговаривают друг с другом, как положено в романах. Они считают родителей жестокими и сетуют на судьбу.

Помните, каким Маше приснился отец? Беспощадным, безжалостным, бросающим единственную дочь в какую-то страшную бездну. На самом деле всё оказывается не так. Родители и правда не хотели в женихи своей дочери бедного прапорщика. Но когда поняли, как Маша страдает, уж и не противились, не настаивали. Возможно, влюбленным нужно было с родителями просто поговорить заранее, до реализации своего романтического плана. И они бы всё поняли, вспомнили бы себя молодых. Ведь люди-то они, в сущности, добрые. Так о них Пушкин и говорит: «добрые ненарадовские помещики».

И странно: даже их приземленный жизненный уклад, суть которого умещается в три глагола — «поесть», «попить» и «поиграть», — не вызывает в нас протеста. В них есть что-то настоящее. Помните гоголевских старосветских помещиков? Нет у них возвышенных отношений. Они просто живут, не принося вроде бы миру никакой пользы. Но души их стали как будто душой единой. И друг без друга они не могут. А престарелые родители Машеньки Мироновой из «Капитанской дочки»? Какими смешными и сварливыми кажутся они нам поначалу. А ведь, оказывается, и на подвиг способны, и друг за друга умереть готовы. Не получается ли, что эта простая жизнь, так заклейменная романтическим сознанием, оказывается более живой?

Интересно здесь еще чисто языковое наблюдение. Марья Гавриловна описывается Пушкиным как «стройная, бледная и семнадцатилетняя». По-русски так сказать нельзя. Слишком разные эти определения, чтоб перечислять их через запятую. И это пушкинский намек, элемент его игры с нами. Это насмешка над нормами и стандартами, по которым пытались построить свою жизнь молодые влюбленные.

По большому счету, «Метель» — антилитературный текст. Пушкин открыто противостоит в ней псевдоправде, инертности, которую несет в себе литературность. Возможно, по­этому критики и не желали серьезно воспринимать эту повесть. Слишком много в ней несуразностей.

Как, например, Марья Гавриловна могла не понять, что венчается не с тем? Нет здесь разумного объяснения. Этого просто не могло быть, если рассуждать рационально и ответственно. И Владимир, как и ученые критики, конечно же ей не поверил. А вот для Пушкина это вполне возможно. Ведь венчание — это таинство. Ведь и вся наша жизнь — это таинство. Возможно, Марья Гавриловна понимала это. И ничего не видела вокруг, кроме совершающегося великого и непостижимого. Возможно, поэтому и хранила потом верность своему неведомому мужу.

Даже в начале ХХ века «Метель» и другие повести Белкина некоторые исследователи считали болдинскими побасёнками, не заслуживающими глубокого анализа. Потому что искать-то в них, в сущности, нечего. «Повести Белкина» ведь основаны на известных уже сюжетах. Что нового в этих, как говорили критики, анекдотах? Но Пушкин все переосмысляет, переворачивает. И его тексты становятся вечными. Потому что в них стройности устоявшихся литературных законов, сюжетных ожиданий и романных клише противостоит сама жизнь. А она и есть источник этих — с точки зрения логики — несуразностей. Потому что Премудрость Божия непостижима. И Пушкин, ломая сюжетные ожидания и жанровые закономерности, затевая игру, в которой далеко не все примут и оценят его, рискует и поворачивает героев и нас с вами лицом к Богу.

Художники: Катя Чижма и Светлана Алексеева

Благодарим за научную консультацию доктора филологических наук, профессора Георгия Викторовича Векшина.