Темная история черного напитка: что связывает кофе с капитализмом

Как и у многих людей по всему миру, мой день начинается с кофе. Начинается буквально – первая чашка выпивается прямо в постели. Вторая – после завтрака. За ней следуют еще одна-две в течение дня. Такой режим потребления кофе сопровождает практически всю мою взрослую жизнь. Но и до того, как автор этих строк достиг возраста, когда кофеин уже не считается опасным, этот напиток был всегда рядом: одно из первых воспоминаний детства – мама зовет отца из его кабинета на кухню: «Кофе готов!»

Кофе накрепко впечатан в воспоминания о путешествиях. Маленькие, словно наперсток, чашечки эспрессо у барных стоек в Риме. Парижские кафе и кофе с круассаном вприкуску. Берлинские хипстерские бары с крафтовым кофе. Кофе с кардамоном и прочими специями в Стамбуле. Кофе, сваренный в джезве на песке, в арабских странах. Обильно сдобренный сгущенкой кофе во Вьетнаме. И так далее, и так далее.

Кофе хорош не только своими вкусовыми или тонизирующими свойствами. Мало какой запах добавляет помещению столько уютности, как аромат свежемолотого кофе. Разве что запах корицы, но ведь она прекрасно сочетается с кофе, давая синергетический эффект. Кофе – непременный элемент скандинавского хюгге. Достаточно полистать книги о приключениях муми-троллей – литературная «мама» этих героев Туве Янссон сделала кофе метафорой уюта и упорядоченности жизни.

[embed]https://profile.ru/lifestyle/xlebali-lozhkami-kak-shhi-istor...[/embed]

Может ли за всеми этими умилительно-ностальгическими зарисовками маячить что-то худое? Как ни странно, да. И дело тут вовсе не во влиянии кофеина на сердце или желудок. Речь про «врожденный порок» всемирной любви к этому напитку – связь кофе с капитализмом и присущей ему безжалостной эксплуатацией трудящихся.

Этой теме посвящена книга Августина Седжвика «Кофелэнд: Темная империя одного человека и создание нашего любимого наркотика». В центре сюжет– история англичанина по имени Джеймс Хилл, словно бы придуманная для иллюстрации тезиса «нет такого преступления, на которое капиталист не пошел бы ради 300% прибыли». В 1884 году Хилл в поисках лучшей доли перебрался из Манчестера в Сальвадор, где через некоторое время решил заняться производством кофе. Дело это хлопотное – нужно сажать кофейные деревья, обрезать их, а затем собирать и обрабатывать зерна. Для всего этого требуются люди, которым надо платить. Сократить издержки позволил бы невольничий труд, но рабство в Сальвадоре отменили еще в 1824 году. Пораскинув мозгами, Хилл пришел к нехитрому выводу: ничто так не стимулирует трудовую активность, даже при ее низкой оплате, как голод. Загвоздка была лишь одна – сальвадорские крестьяне, по большей части индейцы, не голодали.

Многие из них обрабатывали небольшие участки общинной земли на плодородных склонах вулканов. Решение напрашивалось само собой, и в итоге в Сальвадоре с подачи кофейных магнатов была запущена программа земельной приватизации. Индейцам пришлось либо перебраться на менее тучные территории, либо искать работу на новых кофейных плантациях.

Но так была решена только половина проблемы. На землях, недавно засаженных кофе, по-прежнему было много бесплатной пищи – то тут, то там росли кешью, гуавы, папайи, фиги, авокадо, манго, бананы. Все это было пущено плантаторами под нож. Кофе стал, по выражению Седжвика, тоталитарной монокультурой.

Ставка на голод себя оправдала. Хилл заметил, что крестьяне охотнее шли на работу и трудились усерднее, если он платил им частично наличными, а частично едой: кормил завтраком и обедом, которые состояли из двух лепешек с фасолью. Таким образом, Хилл превратил тысячи фермеров и собирателей, живших натуральным хозяйством, в наемных рабочих, извлекая столько прибавочной стоимости, что обзавидовался бы любой фабрикант в Манчестере.

Дальнейшее развитие событий не менее драматично. Голод оказался оружием обоюдоострым. Когда на фоне Великой депрессии цены на кофе рухнули, лишившиеся работы крестьяне под предводительством вожаков-коммунистов подняли восстание. Революция на радость кофейным баронам была утоплена в крови. Но лишь для того, чтобы полвека спустя разгореться снова. Объектом народной ненависти, как и в прошлый раз, стали владельцы плантаций. И вся эта неприязнь эксплуатируемых к эксплуататорам сошлась клином на внуке Джеймса Хилла Хайме. Его похитили члены левой группировки ФМЛН, чтобы получить выкуп и обеспечить себя деньгами для продолжения революционной борьбы.

Впрочем, как бы увлекательна ни была эта история, но ее события и герои слишком далеко отстоят от нас во времени и пространстве. Да, конечно, акулы капитализма действуют всюду одинаково, и урок из произошедшего в Сальвадоре может извлечь и российский читатель, но все же… Другое дело, что, хотя повествование в книге Седжвика крутится вокруг династии Хиллов, там есть и масса другой интересной информации.

[embed]https://profile.ru/economy/pozolochennye-zernyshki-pochemu-v...[/embed]

Например, рассказ о происхождении понятия «кофе-брейк». Как это часто бывает в таких ситуациях, существует несколько версий, но та, что изложена Седжвиком, выглядит вполне убедительной.

В конце 1940-х Фил Грейнец, владелец небольшой денверской фирмы Los Wigwam Weavers, производящей галстуки, шарфы и палантины, столкнулся с кадровой проблемой. Лучшие его молодые сотрудники погибли на фронтах Второй мировой. Нанятые на их место мужчины постарше с работой справлялись плоховато – им не хватало сноровки для плетения сложных узоров. Зато она была у сотрудниц женского пола, но им, в свою очередь, не хватало сил, чтобы справляться с монотонной и физически утомительной работой. Уходя домой после восьмичасовой смены, они едва волочили ноги, на следующий день приходили вялыми, из-за всего этого легко заболевали, по словам Грейнеца, «то простудой, то чем-то еще».

Решение проблемы Грейнецу подсказали сами сотрудники, попросившие дать им два 15-минутных перерыва на кофе в день – один утром, второй после полудня. Грейнец согласился и не прогадал. Взбадриваемые кофеином женщины стали за шесть с половиной часов выполнять такой же объем работы, как мужчины в довоенное время – за восемь. Но, как гласит сформулированная Брежневым мудрость, экономика должна быть экономной. Поэтому Грейнец, хотя и сделал перерывы обязательными для всех, отказался засчитывать их в счет рабочего времени. Иначе говоря, он отказался платить за потраченные на кофе-брейки полчаса.

Это было несправедливо: владелец предприятия получал прибыток, поскольку продуктивность его сотрудников росла, но проявлял возмутительное крохоборство, пытаясь заставить их же за это платить. Дело дошло до суда. Поначалу удача сопутствовала Грейнецу – суд первой инстанции встал на его сторону, решив, что кофе-брейки в равной степени полезны работникам и работодателю. Но федеральный апелляционный суд летом 1956-го рассудил иначе. В его вердикте : «Несомненно, перерывы полезны для сотрудников, но они также выгодны и работодателю, поскольку способствуют повышению эффективности и увеличению производительности, и это увеличение служит едва ли не главным фактором, побуждающим работодателя вводить такие перерывы». А раз так, то и оплачивать уходящее на эти перерывы время должен работодатель.

Россиянам в этом смысле повезло больше, чем американцам. Если гражданам США пришлось в суде отстаивать право на получасовую паузу в работе (и то речь – про отдельные компании), у нас еще во времена СССР был введен обязательный для всех обеденный перерыв. И, в отличие от многих других трудовых норм советского периода, эта действует по сей день. Победивший в конкурентной борьбе капитализм привнес в нашу жизнь кое-что новое. Сегодня наличие кофе-машины и бесплатно пополняемого запаса зерен многие компании предлагают как бонус, приманивая новых сотрудников. Это действительно приятная опция, но, как можно понять из вышесказанного, иногда теми, кто ее вводит, движет не забота о подчиненных, а соображения совсем другого толка.