Какие русские слова на самом деле пришли из Великого Новгорода
Великий Новгород всегда стоял особняком в русской истории — вольный город, где вече решало судьбы, а торговые пути тянулись от Варяг до Греков. Но мало кто задумывается, что этот северный оплот оставил след не только в летописях, но и в самом языке. Через берестяные грамоты, эти скромные послания на коре, мы слышим голоса новгородцев XI–XV веков. И в них — слова, которые просочились в общий русский, иногда с финно-угорским акцентом, иногда с архаичным славянским привкусом. Не все они стали повседневными, но без Новгорода наш словарь был бы беднее.
Берестяные грамоты как зеркало новгородского языка
Главный ключ к новгородской лексике — это берестяные грамоты. С 1951 года в Новгороде и окрестностях нашли более тысячи таких посланий. Они не парадные, как пергаменные кодексы, а бытовые: долговые расписки, любовные записки, жалобы. Андрей Анатольевич Зализняк в своей фундаментальной работе «Древненовгородский диалект» проанализировал их все, выявив уникальную лексику. По его данным, новгородский диалект сохранил архаизмы, которых не было в киевском койне, и впитал слова от соседей — финно-угров.
Зализняк подчёркивает: новгородцы говорили на диалекте, близком к праславянскому, с минимальным влиянием южных говоров. Лексика здесь отражает торговлю, быт и природу Севера. Например, в грамотах встречаются слова, заимствованные из финского или вепсского, — следы контактов с чудью и весью. Эти заимствования не всегда очевидны, но они обогатили русский.
Финно-угорские следы в новгородской речи
Новгород стоял на стыке славянского и финно-угорского миров. Зализняк отмечает, что субстрат этих народов повлиял на фонетику (цоканье) и лексику. В грамотах — слова вроде соломѧ, от финского salmi — «морской пролив». В современном русском это эволюционировало в «солома», но в диалектах Севера сохранилось как обозначение узких водных путей. Ещё пример: матера в смысле «материк» или «суша», с финно-угорским корнем, противопоставленным воде. В новгородских говорах это слово живо до сих пор, как в «матерая земля» — твёрдая почва.
Другие заимствования: пихта (от вепсского pihk — «смола»), вошедшее в русский через новгородских лесорубов. Или тайга, хотя оно общее, но в новгородском контексте — от мерянского «густой лес». Зализняк в книге приводит статистику: около 5–7% лексики в ранних грамотах — финно-угорские корни, связанные с природой и торговлей. В литературном русском они прижились как регионализмы: болотина (болотистая местность), от новгородского балэнья или балынья, с архаичным рефлексом TorəT. Это слово из берестяных текстов перекочевало в северные диалекты и даже в топонимы.
Архаичные славянские слова, сохранённые Новгородом
Новгородский диалект был консервативен: он держался праславянских форм, когда юг уже менялся. Зализняк показывает, как здесь выжили слова, утерянные в других регионах. Например, полымя вместо «пламя» — архаичная форма с TorT, встречающаяся в грамотах как по́лымя (открытое пламя или море). В современном русском это сохранилось в диалектах как «голымя» — «открытое пространство», или «шолымя» — «холм». Эти слова не стали литературными, но обогатили поэзию и фольклор.
Ещё: скорынья — «щёка», от праславянского skorъnь. В новгородских грамотах это повседневное слово, а в русском оно эволюционировало в «скорлупа» или диалектное «скорня». Зализняк отмечает: такие формы отражают отсутствие второй палатализации, уникальное для Новгорода. Влияние видно в словах вроде квѣтъ — «цвет», сохранившем kv перед передними гласными, в отличие от южного «цвет». Через новгородских колонизаторов это проникло в северные говоры.
В бытовой лексике: вовсюда — «всюду», из новгородского вовсюду, с упрощением. В грамотах — как вовсе, но в диалектах оно живо. Или поребрик — «бордюр», от новгородского поребрь (ребро по краю). Зализняк связывает это с торговыми терминами: Новгород был центром, откуда слова расходились с купцами.
Новгородские слова в животноводстве и быту
Из Новгородского областного словаря (по данным Зализняка и диалектологов) — названия животных: двулеток (двухлетний телёнок), другачок (второй телёнок), паводник (рождённый весной). Эти слова из берестяных грамот о хозяйстве проникли в русский через северные диалекты. Подтоварник — молодой скот, готовый к продаже, от новгородского товаръ (товар). В литературном — редкость, но в фольклоре живо.
Бытовые: задавиться — «подавиться», из новгородского задохнуться. В грамотах — в контексте еды, как не задавись. Или заколенники — высокие сапоги, от колено. Зализняк отмечает: такая лексика отражает северный быт, с болотами и реками. В русском это стало регионализмом, но через Питер (бывший новгородский) — как поребрик — вошло в общий словарь.
Влияние на литературный русский: от диалекта к норме
Зализняк подчёркивает: новгородское влияние не только в словах, но в формах. Например, на руке вместо на руцѣ — отсутствие чередования, типичное для Новгорода. Это словообразование распространилось в московском говоре после присоединения в 1478 году. Аналогично два лета с -а, или деепричастия беря. Но в чистой лексике: промежка — «промежуток», от новгородского промежь. В грамотах — в описаниях полей, а в русском — как промежуток.
Ещё: перелеваться — «переливаться», но в диалекте — «переплеваться». Зализняк видит здесь новгородский колорит. Общий вывод: Новгород сохранил архаизмы, как голымя (море), которые через колонизацию Севера вошли в русский фольклор.
Новгород был богатым, вольным — слова отсюда расходились с купцами и колонизаторами. Зализняк в «Древненовгородском диалекте» показывает: после 1478 года диалект нивелировался, но лексика ушла в северные говоры. Финно-угорские заимствования, как соломѧ, адаптировались. Архаизмы, как полымя, стали диалектными жемчужинами.