Самые холодные зимы СССР: архив московских морозов

Январь 1940-го: минус сорок два

Утро 17 января 1940 года. Москва будто выключили. Воздух — не воздух, а стекло: вдохнешь — и лед в легких. На ВДНХ термометр застыл на −42,2. Рекорд, который так никто и не побил за 80 с лишним лет.

По улицам ходят в тройных шапках-ушанках, шарфы намотаны до глаз. Автобусы стоят с замерзшими моторами — кондукторы топят их паяльными лампами прямо на остановках. Трамвайные провода покрыты ледяной коркой, искры сыплются с них синими звездами. Асфальт хрустит под ногами, как сахарная корка.В подворотнях — очереди за хлебом. Буханки твердые, как кирпич: чтобы отрезать ломоть, приходится долбить топором. Колбасу на прилавках режут ножовкой — нож не берет. В трамваях пассажиры сидят в пальто и варежках, дышат паром в лицо соседу — так хоть чуть теплее.

Но город живет. Театры полны. В Третьяковке народ толпится у батарей в залах — не столько ради картин, сколько чтобы согреться. По радио — спокойный голос диктора: «Граждане, избегайте длительного пребывания на открытом воздухе». Без паники. Без истерики. Просто — факт.

А за МКАДом — совсем другое. В Можайске в ту же ночь термометр упал до −44. В деревнях печи топят круглосуточно, дрова жгут как спички. Кто без дров — спит в избах в полушубках, под тройным одеялом. Детей укладывают спать в рукавицах.

Это была зима без войны. Без отключений по расписанию. Коммуналка работала — как могла. Но холод тогда был не врагом, а стихией. С ним мирились. Его терпели. Как терпели все в те годы.

На льду Москвы-реки

В январе 1940-го лед на Москве-реке достиг толщины 80 сантиметров — такой, что по реке ходили грузовики. На прозрачном льду виднелись пузыри воздуха, замерзшие волны, будто море застыло в беге. 

Подростки вырезали во льду «окна» и ловили рыбу — щук и плотву, которые позже варили в общих котлах во дворах. Старожилы вспоминали: такого льда не видывали с 1890-х. А по ночам над рекой стоял странный звук — лед «пел», издавая низкочастотный гул, когда сжимался от мороза. Город спал под аккомпанемент ледяной симфонии.

Декабрь 1978 — январь 1979: неделя ада в эпоху «развитого социализма»

31 декабря 1978 года. За окном — −37. В квартирах на окраинах — темно. Свет мигает и гаснет. Батареи — ледяные. Люди встречают Новый год в шапках и пуховиках, сидя под одеялом у телевизора, который то и дело гаснет вместе со всей квартирой.

Это был шок. Не для фронтовиков 40-х — для людей эпохи «стабильности». Тех, кто привык, что свет есть всегда, батареи горячие, а электричка до работы ходит как часы. А тут — внезапно: система дала сбой.

Трубы лопались с грохотом. В девятиэтажках на периферии вода хлынула в подъезды — и тут же замерзла ледяной коркой. Квартиры превращались в холодильники. В некоторых — температура падала ниже +8. Людей эвакуировали в школы и Дома культуры — там топили печи, варили кашу на примусах, ставили матрасы на пол.

По радио — тревожный голос: «Родители! Не отпускайте детей в школу!» На улицах — пустота. Лишь редкие смельчаки бегут от подъезда к метро, пригибаясь к ветру. Электрички — с задержкой по два часа. Те, кто рискнул выйти на работу, сидят в вестибюлях станций, ждут потепления.

А в центре — другая Москва. В ГУМе людям жарко. В театрах — полные залы.

Но за Садовым кольцом — реальность: замерзшие краны, обледеневшие лестницы, соседи, которые стучат в дверь ночью — мол, у них совсем холодно, можно переночевать?

Эта зима запомнилась не рекордом холода — таких морозов в 1940-м было больше. Она запомнилась хрупкостью системы, которая вроде бы держалась десятилетиями — а тут вдруг треснула за одну неделю. И люди впервые за долгое время поняли: комфорт — не навсегда.

Красная площадь: елка в ледяном плену

Новогодняя ночь 1978 года. Красная площадь — пустыня. Елка у ГУМа стоит, украшенная гирляндами, но вокруг — ни души. Ветер срывает с веток иней, и он летит над брусчаткой серебряной пылью. Спасская башня отбивает полночь — звон глухой, будто колокола обмотаны ватой.

А в Кремлевском дворце съездов в тот же час идет детская елка. Дети в костюмах Деда Мороза и Снегурочки танцуют под елкой, а за окнами — минус тридцать семь. Официальные гости в шинелях потирают руки, украдкой поглядывая на термометр за стеклом. По телевизору в эту ночь покажут кадры праздника — смеющиеся лица, блестки, мандарины.