Полное собрание «сочинений». В Москве уживаются соборы, ампир и новостройки
Московская архитектура многослойна. В отличие от городов «одной эпохи», в пределах МКАД умещается почти вся история градостроительства: от белокаменного собора Спасо-Андроникова монастыря и палат XV века до жилого комплекса на месте Бадаевского завода, парящего над землёй на гигантских опорах. Вот как о феномене столицы рассказывает искусствовед, специалист по истории архитектуры и градостроительства Ольга Олах.
Целый пласт
Читать город – занятие почти детективное. XVII век узнаётся по изразцам и кокошникам Крутицкого подворья, Петровская эпоха – по сдержанной строгости Лефортовского дворца, послепожарный ампир – по жёлтым усадьбам Остоженки. Кстати, «допожарная Москва» (столица сгорела в 1812-м) – не красивый оборот, а термин: целый пласт города, знакомый нам в том числе по акварелям. В том же XIX веке город примерял на себя и другие маски – от неорусского стиля Большого Кремлёвского дворца до итальянского Возрождения в башнях Ленинградского вокзала, спроектированных архитектором Константином Тоном.
Дальше – модерн особняков на Спиридоновке, где дома впервые стали строить «изнутри наружу», подстраивая фасады под нужды хозяев, авангард с деревянной ВСХВ в парке Горького (1923 год) и экспериментальные дома-коммуны. В 1930-е годы на смену пришёл сталинский классицизм, перекроивший Садовое кольцо и главные проспекты. Его сменили хрущёвки, решившие жилищный вопрос, и футуристичный советский модернизм (цирк на проспекте Вернадского или здание Президиума РАН), который по закону цикличности моды вновь вернул город к идеям конструктивизма.
Вид неоднозначный
И наконец, капром 1990‑х, порождённый эйфорией свободы и приходом частных заказчиков. В нём «Наутилус» на Никольской умудряется быть ротондой, эркером и пародией на модерн одновременно, не складываясь в единый образ. Критики ругают здание за неоднозначный внешний вид и декоративный козырёк-корону, но, если подняться на уровень градостроительства, оно гармонично завершает угол двух улиц и функционально оправданно.
В спорах о том, что из этого наследия сохранять, ключевым критерием остаётся градостроительный такт. Например, галерея Шилова у Боровицких ворот, при всей её спорной псевдоклассической отделке, не ломает ансамбль напротив Кремля. Любая архитектура имеет право на существование, если она вписана в своё окружение. Московское изобилие эпох нужно беречь – в этом уникальность города.
Мэр Москвы Сергей Собянин:
– Москва – город с богатой историей и разнообразной архитектурой. Поэтому при строительстве новых объектов важно учитывать характер существующих районов, их масштаб, сложившуюся застройку и общественные пространства. Важно, что этот подход распространяется не только на жилые дома, общественные здания и крупные архитектурные объекты. Даже технические сооружения должны гармонично вписываться в городскую среду.
Памятник не обязан быть музеем
Со зданиями различных эпох и стилей приходится иметь дело инженеру-строителю и основателю инжиниринговой компании по реставрации памятников архитектуры Никите Корчагину. «За красивым фасадом старого дома скрывается сложнейший инженерный процесс, – напоминает он. – У каждого объекта есть предмет охраны – конкретный перечень того, что представляет историческую ценность и должно быть сохранено. Это может быть не только фасад или лепнина, но и конфигурация кровли, материал стен, перекрытия, лестница, планировка, цветовое решение. При этом здание продолжает жить. В нём нужны отопление, вентиляция, кондиционирование, электричество, видеонаблюдение. Инженерам приходится постоянно искать компромисс между сохранением истории и современным комфортом».
Горгульи, атланты и рабочие: как читать фасады старых зданий
Рассматривая старинные особняки, мы часто воспринимаем скульптуры и узоры на стенах просто как украшения. Но для архитекторов прошлого декор был целой системой скрытых кодов и смыслов.
Самые заметные «жители» московских фасадов – атланты и кариатиды. Могучие мужские и изящные женские фигуры, поддерживающие балконы или портики, пришли в город из античности через эпоху классицизма и модерна. Изначально они символизировали тяжесть мира и стойкость, но для заказчиков XIX века стали способом продемонстрировать свои статус и богатство. При этом чаще всего они не несут реальной нагрузки, а работают как эффектная декорация, создавая ощущение монументальности.
А вот у химер и горгулий, которых можно встретить на московских зданиях в стиле неоготики – например, на особняке Зинаиды Морозовой на Спиридоновке, – значение уже прикладное. В средневековой Европе горгульи выполняли роль водостоков: через их раскрытые пасти дождевая вода отводилась подальше от каменных стен, чтобы не размывать кладку.
Позже в сознании горожан эти существа превратились в мистических стражей, призванных отпугивать нечистую силу от порога.
Лепнина, барельефы и орнаменты работали как визитная карточка хозяина или целой эпохи. В купеческой и дворянской Москве растительные узоры, гирлянды из цветов и плодов символизировали процветание, изобилие и гостеприимство. Если на фасаде появлялись античные маски, лиры или свитки – внутри, скорее всего, жил покровитель искусств, располагались театр или библиотека. В советское время этот язык адаптировали под новую идеологию: на смену амурам и гербам на фасады сталинских высоток и павильонов ВДНХ пришли барельефы со снопами пшеницы, шестерёнками, рабочими и колхозницами, прославляющими труд и прогресс.
Словом, старинные фасады никогда не были немыми. Менялись эпохи и мода, но суть оставалась прежней – через камень и гипс здание всегда вело прямой диалог с прохожими, транслируя ценности своего времени.
