«Тонкая сибирская хитрость». Какими фокусами очаровывает художник Суриков

110 лет назад, 19 марта 1916 года, в номере московской гостиницы «Дрезден» один человек сказал: «Я исчезаю...» Это были последние слова живописца Василия Сурикова.

Считается, что предсмертные слова — самые верные. Если так, то придётся признать, что Суриков просто не успел договорить, что хотел. Потому что никуда он не исчез — его работы по-прежнему с нами, а значит, с нами и он сам. Дело в том, что слишком уж много в этих картинах личности Сурикова. Той самой личности, о которой Вера Зилоти, дочь Павла Третьякова, отзывалась так: «Умный-умный, со скрытой тонкой сибирской хитростью, он был неуклюжим молодым медведем, могущим быть, казалось, и страшным, и невероятно нежным. Минутами он бывал просто обворожительным».

Здесь каждое определение — точнейшее попадание. В картинах Сурикова действительно присутствуют и страх, и нежность, именно потому они и обворожительны. А достигается всё это не столько техническим мастерством кисти, сколько умом и хитростью живописца.

Слишком уж многие современники Сурикова отмечали, что в плане техники он был небезукоризненным. Вот художник Александр Головин, видный деятель объединения «Мир искусства»: «Картины Сурикова написаны грязновато и, пожалуй, грубо». Вот Константин Маковский, один из крупнейших наших живописцев: «Варварская размашистость мазка, вульгарность рисунка, недостаток культурной чуткости глаза...» А вот Илья Репин, который даже некролог Сурикову написал в довольно-таки жёстком тоне: «У нас представители варварского начала — лубки, иконы и произведения ещё не окультуренных сил природного гения. К таковым принадлежал и Суриков».

Варварство, грубость, размашистость — всё это относится к технической стороне дела. А где же «тонкая сибирская хитрость»?

А она в самой сути. Которую может слегка приоткрыть один любопытный эпизод. Сурикову было 10 лет, когда его отправили из села Сухой Бузим в Красноярское уездное училище. Ему очень не понравилось, что там царит строжайшая дисциплина, и всё нужно делать по правилам. В итоге он просто уходит домой — пешком, и наплевать на то, что до села 60 вёрст... Его, конечно, ловят и возвращают. Но стремление играть не по правилам остаётся.

А такое стремление в исторической живописи может стоить очень дорого. Что в ней ценится прежде всего? Достоверность. Иногда доходящая до абсурда — известно же, что у нас любят придираться к неправильным выпушкам в петлицах какого-нибудь «Тирьям-пам-памского полка».

У Сурикова на этот счёт было своё мнение: «Если только дух времени соблюдён — в деталях можно какие угодно ошибки делать. А когда все точка в точку — противно даже».

Тут верно всё, за одним очень важным исключением. Чтобы передать дух времени, настроение и историческую правду, Суриков делал ошибки не только в деталях. Он бросал вызов реальности как таковой.

Это отмечали многие. Тот же Илья Репин настаивал, что в картину «Утро стрелецкой казни» Суриков обязан вписать хотя бы парочку повешенных: «Всё-таки казнь!» Иван Крамской возмущался диспропорцией картины «Меншиков в Берёзове»: «Она одновременно и восхищает, и оскорбляет своей безграмотностью. Если Меншиков встанет, то пробьёт головой потолок!» А многие историки упрекали Сурикова в том, что его картина «Боярыня Морозова» недостоверна — знаменитую сподвижницу протопопа Аввакума везли не в тоненьких кандалах. Её руки были закованы в тяжёлую деревянную колоду, прикреплённую к железному ошейнику.

Знал об этом Суриков? Знал, конечно. И всё же шёл против очевидности. В этом состояла его «тонкая сибирская хитрость» — играя против правил, он создавал особое ощущение исторической правды.

Руководствовался он двумя принципами. Вот первый: «Нет ничего интереснее истории. Только читая историю, понимаешь настоящее». Вот второй: «Я не понимаю действия отдельных исторических личностей без народа, без толпы».

А как на картине показать большую толпу? Есть два варианта. Можно написать великое множество персонажей. Ещё можно так стиснуть пространство, что уместно будет говорить о толпе из нескольких человек.

Суриков идеально владеет и тем, и другим приёмом. Иногда совмещая их так, что полотно просто трещит, как то же «Утро стрелецкой казни». Мало того, что оно наполнено огромным количеством людей, там ещё и пространство свёрнуто. Каждый может убедиться, что стена Кремля в реальности поворачивает прочь от Храма Василия Блаженного. А вот у Сурикова, наоборот, почти с ним смыкается. Зачем? Да за тем самым — он играет против правил реальности и ломает пространство об колено. И тут ему уже никакие повешенные не нужны — и так ясно, что стрельцы обречены, потому что деться им некуда.

Вообще, такие вот фокусы и приёмчики, причём практически без увечий и уж точно без трупов, Суриков демонстрирует в каждой из своих «больших исторических картин». Сколько народу в избе с Меншиковым? Много? По факту — нет. Только его семья, да и то неполная. Но изба такая тесная, что не продохнуть. И кажется, что она буквально забита людьми. Чем кончится бой на картине «Покорение Сибири Ермаком»? Мы-то знаем, что победой казачьей дружины. Но само полотно чёткого ответа не даёт — пальба из казачьих ружей идёт ураганная, а вот убитых с той стороны нет, и дело вроде как может повернуться неожиданным образом.

А какого цвета одежда у боярыни Морозовой? С первого взгляда кажется, что чёрная. К тому же сам художник говорил, что импульс к написанию этого полотна дала ворона, которую он увидел на снегу. Да и правде истории это должно было бы соответствовать — известно же, что знаменитая раскольница приняла тайный монашеский постриг. Следовательно, одевалась в чёрное. Но Суриков и здесь идёт против правил. Вернее, против правил реализма — главную героиню он изображает по правилам иконописи. А там чёрный цвет используется крайне редко — это цвет ада. Но разве Морозова — исчадье Сатаны? Нет, конечно. Для многих, в том числе и для многих знакомых Сурикова, среди которых были сибирские раскольники, она святая. И художник пишет одежды боярыни в тёмно-синих, тёмно-зелёных, тёмно-коричневых тонах...

Все эти спецэффекты создают удивительное ощущение. Картины Сурикова затягивают и заставляют вглядываться в них ещё и ещё. Получается почти как с фильмом «Чапаев» — все знали, что в финале главный герой погибает, но ходили в кино снова и снова: «А вдруг выплывет?» Именно поэтому у картин Сурикова в Третьяковской галерее, если не толпа, то достаточно много народа. Так, как он и любил.