Как на моего папу в Советском Союзе донесли. И каким чудом все это закончилось

Меня зовут Алексей Мерабович. И дедушка мой был Алексей Мерабович. Откуда в грузинской семье голубоглазое русское имя? Конечно, от русской прабабушки Екатерины, московской курсистки, которая в начале ХХ века участвовала в поэтических вечерах в Тбилиси и встретила там моего прадеда. И хотя в результате возникла крепкая грузинская семья, прабабушка-москвичка никак не могла примириться с тем, что она так далеко от родины. И поэтому назвала единственного сына Алексеем.

Этому, конечно, воспротивилась вся наша грузинская родня.

— Ну, Артури, ну, Анатоли, ну, Александрэ, — рассуждала ее свекровь Мариами, — если уж так сдалась ей эта русская буква А… Но Алексеэ? Никуда! А лучше бы конечно Резо, или Мераб, или Георгий, наконец…

Но моя упрямая прабабушка не сдавалась. Дедамтили Мариами пришлось смириться, хотя нередко она ворчала себе под нос: 

— А чего и ждать от такой женщины, с таким именем? К добру это не приведет!

— Какое-такое имя? — неуверенно возражал матери мой прадед. — Екатерина — имя не грузинское? А бабушка Кетеван?!

— Так то Кетеван, а эта… твоя жена — зовет себя Екатериной! — мрачно ответствовала дедамтили Мариами. Прадед пожимал плечами, не находя слов. 

А прабабушка Екатерина, которая так и осталась льдинкой в бурлящем грузинском вине моей наследственности, гордо вскидывала голову и улыбалась, выпевая над сыном: «Алешенька!» 

Чем-то ей было особенно дорого это имя, может быть, потому, что далекое имение ее деда-дворянина, которого мы никогда не видели, называлось Алексеевское. Рассказы о нем прабабушка Екатерина передала своему сыну, нашему деду, как часть эпических мифов семьи. А он, в свою очередь, рассказал нам. В Алексеевском были и синие васильки среди золотых колосьев, и вечернее мычанье сытого стада, и полные корзины отборных грибов с прилипшими к шляпкам травинками, и песни крестьянских девушек на Духов день. Всего этого уже не мог увидеть, но сохранил в памяти наш дедушка Алексей Мерабович, поехавший в Москву по благословению матери учиться филологии в Московском университете в начале 1930-х годов. Он знал, что Алексеевское давно реквизировано, что все в государстве поменялось.

Но его мать была уверена в одном: незыблемо, как имя Алексей в ее потомстве, сохранится в Москве — Московский университет, а на Красной площади рядом с ним — Иверская часовня. Прабабушка особенно чтила Иверскую Божию Матерь и была уверена, что она нерушимо соединяет две ее родины, Грузию и Россию. Ведь Иверская икона, явленная в Грузии, испокон веков считалась покровительницей Москвы. 

Однако оказалось, что никакой филологии в Императорском Московском университете, как по старинке называла его прабабушка Екатерина, уже не обучают. Все литературные специальности отделили в особый институт ИФЛИ имени Николая Чернышевского — писателя, к которому прабабушка не питала особой приязни.

Также выяснилось, что ужасные слухи о разрушении Иверской часовни, которым в Грузии никто не верил, вовсе не слухи. Теперь на том месте, где стояла она когда-то, маршировали праздничные ряды победившего пролетариата. 

Дедушка попытался проникнуть в Успенский собор Кремля, где, по преданию, должны были находиться мощи его святого покровителя — святителя Алексия Московского. Но к тому времени Кремль превратился в склад и музей, а все ценности из него были переданы в Оружейную палату. 

Дедушка наш начал учиться филологии в ИФЛИ имени Чернышевского, дальновидно держась литературы ХII‒XVI веков — это в те годы казалось вполне безопасным. Многие, забредавшие по русским тропам в другие века, оказывались идеологически ненадежными. Однако и знатоков древнерусской культуры ждали сюрпризы. 

Когда дедушка был уже на предпоследнем курсе, студентам предложили подписать письмо в поддержку немедленного разрушения московских церквей в связи со строительством метро. Разумеется, письмо предполагалось подписать всем единогласно и с большим комсомольским энтузиазмом. Так оно и было подписано всеми 254 сокурсниками дедушки. Не было среди них только одной подписи. Его, Алексея Мерабовича. Он просто не пришел больше на занятия в институт, сообщив родным, что не может, физически не может подписать такое письмо. И был отчислен с пятого курса.

Дедушка не пал духом и решил заняться русской устной культурой. Он ездил по Русскому Северу, где еще сохранились дореволюционные бабушки, помнившие былины, причитания и песни, — и записывал их в толстую потрепанную тетрадь. Во время войны его институт ввели в состав Московского университета. И мой дедушка, вернувшись с фронта, смог наконец поступить туда. 

Он закончил филологический факультет Московского университета, стал в нем сначала сотрудником, а потом и профессором. Дедушка женился по традиции нашей семьи на русской женщине. Вот так появились на свет двойняшки Мераб и Екатерина — мой отец и моя любимая тетя, названная в честь дорогой нашей прабабушки. Об имени Кетеван как-то никто не вспомнил…

Это были веселые, смелые ребята. Их детство прошло в академической эвакуации в Ташкенте (пока дед воевал, бабушка жила там со своими родителями), их юность была овеяна вольным воздухом послевоенных надежд. Мераб и Катя увлекались русской литературой и легко поступили в Московский университет на филологический факультет.

Конечно, их интересы лежали совсем в другой области, чем у их отца. Твардовский, Заболоцкий, Пастернак, Светлов! А еще самиздатовские рукописи официально запрещенных Ахматовой и Мандельштама, порывистые шаги на архипелаг Серебряного века, погрузившийся в небытие, как град Китеж…

Отец мне рассказывал, что в те годы всюду было принято праздновать Новый год, а не Рождество. Какие могут быть религиозные предрассудки в доме профессора Московского университета? Но на Рождество дедушка Алексей Мерабович отправлялся на службу в Измайлово, где сохранился храм Рождества Христова. А бабушка накрывала праздничный стол. 

В тот год на Рождество к моему отцу и его сестре вдруг пришли несколько однокурсников. Ожидая возвращения деда возле накрытого стола у праздничной елки, шутили о его «древнерусских» пристрастиях. Тетя Катя решила заступиться за отца и сказала, что старинные рождественские песнопения, которые он записывал в молодости в северных деревнях, необыкновенно красивы. Жаль, что их никто не может услышать. Однокурсники выразили интерес. Тогда двойняшки достали из отцовского стола какие-то пожелтевшие листочки и на два голоса исполнили «Небо и земля», «Днесь Христос», а потом и рождественский тропарь. Все были очень довольны и бурно аплодировали. Кроме дедушки Алексия. Услышав эти песнопения в прихожей, он быстро вошел в комнату, очень бледный, и отнял свои рукописи у детей. Все бурно убеждали его не беспокоиться и даже посмеивались над его ненужной осторожностью в наше светлое время, неудержимо рвущееся к прогрессу. 

Однако прав оказался именно дед. Спустя неделю Мераба и Катю вызвали на комсомольское бюро, чтобы разобрать дело о «религиозной пропаганде». Затем последовали визиты в Первый отдел (такие отделы были в те времена в каждом учреждении и занимались проверкой идеологической чистоты сотрудников и соответствия каждого кристально выверенному понятию «советский человек»). Дело из января перешло на февраль. За это время Мераб и Катя похудели и осунулись, уже больше не шутили над отцом и готовились покинуть не только родной Московский университет, но и любимую Москву. Бабушка, тайком роняя слезы, собирала им теплые вещи.

На 25 февраля было назначено решающее масштабное собрание факультета, на котором преподаватели, студенты, комсомольская и партийная организация должны были окончательно осудить несоветское, не комсомольское и не интеллигентное поведение студентов второго курса Мераба и Екатерины и передать их дело компетентным органам.

Молодые люди ушли в университет, а дома все затаились в тревожном ожидании. Дедушка Алексей куда-то исчез. Как выяснилось, он поехал в Елоховский собор, куда с 1947 года были перенесены мощи его святого покровителя, Алексия Московского. Дедушкины именины были как раз в этот день.

Мераб и Катя явились как в воду опущенные: их осуждение ответственными товарищами было дружным и бескомпромиссным. Бабушка плакала, приехавшие из Грузии гости вспоминали пророческие слова дедамтили Мариами о том, что имена Екатерина и Алексей эту семью до добра не доведут… Мой отец Мераб слабо возражал, что его-то имя ни при чем совершенно... 

И только дедушка был как-то по-особенному тих и торжественен. Бабушка сгоряча упрекала его в том, что он погубил своих детей этими северными песнями... Дедушка почти не слышал ее. Но когда в квартиру позвонили, он отреагировал первый. 

Пришел его старый университетский друг, который занимался Маяковским и сделал большую карьеру: стал членом партактива факультета и участником съездов партии. Они заперлись с дедушкой на кухне и о чем-то вполголоса беседовали. «Нашел время! Когда в доме такое горе, когда детей скоро отправят на Колыму или за Полярный круг…» — шепталась грузинская родня.

Дедушка Алексей вышел к родным с сияющим лицом и объявил, что Колымы не будет. А за Полярный круг его дочь и сын могут отправиться только в этнографическую экспедицию, и никак иначе. Потому что сегодня, 25 февраля, на закрытом заседании ХХ съезда партии Никита Сергеевич Хрущев объявил о разоблачении культа Сталина. Скоро начнут выпускать из лагерей невинно осужденных, а его дорогих детей никто не посмеет и пальцем тронуть…

Катя и Мераб, бабушка и грузинские гости плакали в сто ручьев и не могли поверить.

— Ну как такое могло случиться, кто мог подумать?! — восклицал дядя Ираклий. — Неужели дедамтили Мариами ошиблась? Что за день такой, когда происходят чудеса, а? 

— А ты и забыл? — весело отвечал ему дедушка Алексей. — Мои именины! Кто-нибудь в моем доме наконец об этом вспомнит? Но самое главное: это день памяти Иверской иконы Матери Божией. Запомните этот день. У Матери Божией много чудес… 

В самом деле, чудеса продолжались: моего папу и его сестру никто не тронул. Дело несоветских и неправильных комсомольцев Мераба и Кати просто кануло в Лету, о нем на факультете никто даже не вспомнил. А отец рассказывал мне, что с тех пор он встречал именины дедушки Алексея  всегда вместе с ним, на службе в храме. И я делаю так же со своим сыном. Мы с ним обязательно приходим к Иверской часовне, которая теперь снова сияет на Красной площади. Сын даже и представить себе не может, что было по-другому… Как зовут сына? Мераб Алексеевич, разумеется. А дочку мою, само собой — Катей.