«Смотрела на мир сквозь розовые очки»: Миронова — о стрессе на Играх в Пекине, профессии психолога и вражде с организмом

Если человек начинает враждовать со своим организмом на ментальном уровне, это может привести к проблемам со здоровьем, потому что доминирующей становится ненависть к себе. Такого мнения придерживается биатлонистка Светлана Миронова, которая задумалась о получении профессии психолога после завершения карьеры. 31-летняя спортсменка также вспомнила, какой стресс испытывала на Олимпиаде в Пекине, рассказала, почему решила прекратить работу с тренером Михаилом Шашиловым, а также объяснила, как стоит вести себя при выборе партнёра на долгосрочную перспективу.

— Отвечая не так давно на вопрос о личной жизни, вы сказали, что серьёзные отношения требуют времени, и вы не можете себе этого позволить, поскольку слишком много ресурсов и сил вкладываете в спорт. Хотя бы иногда задаёте себе вопрос «Ради чего?» Не можете ведь не понимать, что до конца карьеры остаётся всё меньше и меньше времени, и не факт, что оставшийся путь окажется более ярким по сравнению с пройденным?

— Ну, во‑первых, это моя работа, а я не умею работать вполсилы. Всегда буду отдаваться полностью тому делу, которым занимаюсь, даже при том, что мне за 30, и карьера, действительно, может скоро закончиться.

— Разве не это стремление продолжать истязать себя нагрузками загнало вас после Игр в Пекине в какую‑то немыслимую функциональную яму?

— Действительно, был такой момент. Сейчас, мне кажется, я начинаю понимать, в чём была причина. Я просто потеряла себя, свой стиль работы. До Игр всегда ориентировалась на ощущения. Прислушивалась к организму, контролировала, как он отзывается на ту или иную нагрузку, а вот после начала очень много думать и работать через голову. И всё сломалось. Плюс на подготовку наложились достаточно серьёзные болезни — сначала ковид, сразу после него — ветрянка. До этого я не нагружала организм, который сильно ослаблен болезнью, не знала, что последует за этим. А грамотного доктора, способного подсказать, чем подобные эксперименты могут обернуться, рядом не оказалось. В итоге я до сих пор разгребаю последствия.

— Пример большинства видов спорта показывает, что после Олимпиады даже здоровые спортсмены проседают, и нужно время, чтобы восстановиться не только физически, но и эмоционально. Получается, вас никто об этом не предупредил? Или переход в новую команду спровоцировал желание прыгнуть выше головы, показать всем, как классно вы способны работать?

— Ну, конечно, хотелось. У меня была очень высокая мотивация после олимпийского сезона, и я реально рвалась работать. Верила, что смогу преодолеть всё что угодно, но, видимо, у судьбы были другие планы на этот счёт. Поначалу мне казалось, что всё складывается хорошо, я начала требовать от себя всё больше и больше, стала увеличивать нагрузку, но пошли сбои. Я долго на них не реагировала. Продолжала тренироваться, свято веря, что рано или поздно всё встанет на места.

— При этом сознание продолжало отвергать реальность?

— Наверное, я слишком привыкла чувствовать себя сильной. Было очень сложно признаться себе, что проиграла. Правильнее было принять ситуацию и отпустить её, я же по привычке продолжала бороться и делать вид, что ничего страшного со мной не происходит.

— Получается, время, проведённое без Шашилова, — это потерянное время?

— Имеете в виду, не напрасно ли я от него уходила? Здесь, наверное, необходимо вернуться на несколько шагов назад. Когда у меня в какой‑то момент просели результаты. Я не могла найти причину, стала накручивать себя, думать, что, возможно, мы где‑то не угадываем с подготовкой. Сильно потерялась в своих внутренних ощущениях, переживаниях, перестала понимать, что происходит вокруг, что мне вообще со всем этим делать. Мы с тренером понимали, нам становится всё тяжелее и тяжелее работать вместе. Вот в какой‑то момент я и посчитала, что, наверное, для всех будет лучше, если что‑то поменять.

— Серебряная медаль в эстафете на Играх в Пекине — классный результат. Но именно вы стали той спортсменкой, которая привезла команде штрафной круг. Как удалось психологически не сломаться, понимая, что именно ваш неточный выстрел лишил квартет совершенно реального золота?

— В какой‑то степени я до сих пор переживаю ту ситуацию. Было очень сложно. Все радовались той медали, а у меня внутри было множество очень сложных ощущений, и не с кем было поговорить, обсудить случившееся. Я, наверное, просто хотела всё забыть.

— Первый раз вы обратились к психологу в связи с этим?

— Нет. Первый раз случился совсем давно, даже не вспомню сейчас, когда именно. Это было на фоне каких‑то первых отношений, и мне очень хотелось разобраться в себе.

— Сумели?

— Мне кажется, дело в том, что в отношениях человек раскрывается совсем другой стороной, возможно, даже неожиданной для самого себя. Вполне возможно, что далеко не все хотят эту другую сторону в себе увидеть.

— Получается, с возрастом найти спутника жизни становится только сложнее?

— Скорее, наоборот. Если выбирать человека на долгосрочную перспективу, но не открываться ему, сознательно не идти в эту сторону отношений, ничего хорошего не выйдет.

— Как считаете, если спортсмену на протяжении долгого времени не удаётся показать желаемый результат из‑за каких‑то переживаний или неуверенности в себе, психолог может ему в этом помочь?

— Помочь, безусловно, можно, но не думаю, что всем. Мне кажется, многие вообще очень ошибочно представляют себе помощь психолога. Думают, что придут к специалисту, и он решит все проблемы. На самом деле сделать это ты можешь только сам. Психолог способен подтолкнуть, направить, показать, где кроется причина неудач, объяснить, почему что‑то происходит так, а не иначе. Дальше ты уже сам обрабатываешь эту информацию. Условно говоря, если спортсмену свойственно мандражировать на старте, мандраж никуда не денется. Но можно научиться контролировать это состояние.

— Знаю, что вы не исключаете для себя ухода в сферу психологии после того, как закончите выступать. Стоит ли так резко менять свою жизнь, когда вся карьера просто подталкивает к тому, чтобы остаться в биатлоне?

— Я на самом деле очень много об этом думаю. Понимаю, какой колоссальный опыт у меня, сколько навыков, но при этом совершенно не вижу себя тренером. А та же психология, возможно, станет профессией, которая позволит продолжить работу в спорте. Потому что действительно накопился очень разнообразный опыт, в том числе и кризисный, который я могу пропустить через призму психологии и более эффективно кому‑то помочь понять себя. Ведь когда у спортсмена впервые происходит какой‑то кризис, далеко не все понимают, как из него выбираться. Особенно если человек никогда с таким не сталкивался. Я ведь и сама до Олимпиады в Пекине смотрела на мир сквозь розовые очки — всё складывалось в моей жизни просто идеально.

— А как же шесть промахов в спринте на предолимпийском чемпионате мира в Поклюке?

— Это было болезненно, но я очень хорошо справилась тогда со своими переживаниями. Почему случились эти шесть кругов? Вокруг меня перед тем чемпионатом не прекращался ажиотаж, поскольку я приехала в Поклюку одним из лидеров, и было колоссальное желание показать себя, тем более что набрала очень хорошую форму. И подломило меня не давление со стороны, а как раз слишком большие внутренние ожидания и амбиции. Из серии: «Вот сейчас пойду и в первой же гонке ноль стрельну». А получила шесть штрафных кругов и не попала в гонку преследования. Но на том же ЧМ ведь была и абсолютно противоположная индивидуальная гонка, которая считалась вообще не моей дистанцией.

— Вас, как понимаю, Шашилов заявил на ту гонку на свой страх и риск.

— Сама я была уверена, что на старт уже не выйду. После спринта начала даже вещи собирать, чтобы уехать вниз. А тренер спросил: «Ты готова выйти и бороться за победу?» Я сказала: «Да, готова». Финишировала в итоге пятой с двумя промахами, но показала хороший ход. Такой результат получился, думаю, потому, что терять было уже нечего — я уже всё проиграла.

— Ещё были пять штрафных кругов на одном рубеже в Пекине.

— О, да. Мы бежали гонку преследования, в самой гонке всё складывалось на удивление хорошо. Я чисто прошла два первых рубежа, один раз промахнулась на третьем, успела даже подумать, что осталось чисто отработать заключительную стойку. И тут на тебе — пять промахов! Помню, смотрела в каком‑то оцепенении на эту установку и думала: «Неужели пять? Да ладно!»

Самое интересное, что все выстрелы получились габаритными.

— До сих пор помню, как было холодно на тех Играх в лыжном кластере.

— У нас там такие метели случались, со стадиона всё сносило. Но для меня та Олимпиада всё равно воспринималась как большой праздник.

— Из‑за того, что не получилось поехать на предыдущую?

— Ну нет, в 2017‑м я только начинала карьеру. Помню, мы приехали в Южную Корею за год до Игр на предолимпийскую неделю. Я все соревнования ходила с ощущением: «Ух, как классно!» Выступила, правда, неважно: не попала в пасьют, привезла штрафной круг в эстафете. Перед соревнованиями тогда сильно похудела, и просто не хватило сил. Да и опыта, понимания, как бежать, на тот момент не было никакого.

В следующем сезоне я уже начала выступать на Кубке мира, но на Игры тогда ведь поехало всего четыре спортсмена — два плюс два. Был бы более расширенный список, возможно, я могла бы там оказаться, полететь в Пхёнчхан, приобрести какой‑то олимпийский опыт. Но сильно я тогда не переживала по этому поводу — повлиять на ситуацию точно не могла.

А вот в Пекине постоянно испытывала страх, что сейчас сдашь позитивный тест на ковид — и всё, тебя загонят в карантин. После первой гонки напряжение снизилось.

— Я удивилась, кстати, прочитав, что два ваших любимых места на земном шаре — это Бали и Дубай. Как, обожая юг и тёплое море, можно получать удовольствие от столь сурового вида спорта, как биатлон?

— Ну, я же девчонка из Сибири. Хотя мне кажется, что спорт сам по себе неплохо учит адаптироваться ко многому: к любым погодным условиям, к любой физической и психологической нагрузке.

— Кирилл Бажин не так давно иронизировал: стоило температуре воздуха на этапе Кубка мира в Оберхофе снизиться до -10 °C, все начали кутаться, мёрзнуть, и это тут же сказалось на качестве стрельбы.

— Так‑то оно так, но справедливости ради стоит сказать, что -10 °C в Оберхофе воспринимается гораздо более жёстко, нежели у нас. Так что я бы не стала осуждать спортсменов, которым пришлось в тех условиях бегать.

— Не угнетает, что при достаточно модельной внешности, позволяющей носить любые наряды, большую часть жизни вам приходится проводить в спортивной одежде?

— Ух ты, неожиданный комплимент. Но спасибо. Я действительно люблю наряжаться между сборами, когда такое случается, в отпуске надевать платья. Сейчас чаще надеваю то, что удобно. Наверное, взрослею. Хотя иногда прямо хочется нарядиться и быть красивой.

— А макияж перед гонками вы делаете?

— Разве что чуть‑чуть ресницы подкрашиваю. Но в целом это всё по настроению. Иногда тон накладываю, особенно если холодно.

— Тональный крем, получается, работает на холоде как тейп?

— Не сказать, что он сильно спасает, но иногда реально позволяет уберечь кожу от обветривания.

— Когда в подкасте у Киры Дюжевой вы затронули тему расстройства пищевого поведения, я подумала, что подобные вещи обычно свойственны девушкам в тех видах спорта, где есть необходимость внешне нравиться публике и судьям. Получается, для вас это тоже имеет значение?

— Раньше было невероятно важно нравиться себе в зеркале. Почему‑то в голове было какое‑то идеальное представление о себе, о том, как я должна выглядеть.

— Это ведь ужасно — жить в теле, которое кажется неправильным.

— Да. Был такой момент, когда я выглядела хорошо, но вбила себе в голову, что должна ещё сильнее похудеть. И действительно сильно похудела. Не сразу сумела понять, что ограничивать себя в питании при тех нагрузках, что приходится переносить, — это просто самоубийство. Когда человек начинает идти против своего организма, враждовать с ним, тогда и со здоровьем начинаются очень большие проблемы, потому что в этом случае доминирующей становится ненависть к себе. И наоборот: когда находишься в гармонии с собственной внешностью, тогда и в жизни всё очень быстро налаживается.

— До конца принять тот факт, что Олимпиада в Пекине может оказаться для вас последним международным стартом в карьере, вы сумели?

— Думаю, это тоже стало одной из причин того, что со мной происходило в последующие пару лет после Игр. Как ни крути, это сложный момент для любого спортсмена, очень сложный. Особенно когда знаешь, что тебе бы ещё бегать и бегать, а возможности выступать на реально больших соревнованиях нет. Не сразу удаётся понять, как избежать этой внутренней боли. Сейчас, наверное, просто свыклась.

— И перестали думать о том, что где‑то продолжается совсем другая жизнь?

— Скорее, мы просто адаптировались к тому, что имеем на сегодняшний день. Имеем не так мало, кстати. Классно, что нашим спортивным руководителям удалось быстро отреагировать, создать совершенно замечательную атмосферу соревнований внутри страны — за это можно только поблагодарить всех, кто так или иначе этому способствовал. Раньше такого ведь и близко не было, когда все сильнейшие бегали на международке. Сейчас любой турнир — это действительно большой праздник, отличная организация.

— Хотя бы иногда думаете ещё об одних Олимпийских играх?

— Это уже вряд ли. До этого сезона, конечно, такие мысли были.

— Но ведь в мировом женском биатлоне всегда хватало людей, которым за 30.

— Мне на следующей Олимпиаде, если всерьёз о ней говорить, будет очень сильно за 30. Хочется уже подумать о семье, о детях. Жизнь‑то спортом не заканчивается.