Способно ли НАТО защитить Балтию?
«Нам известны процедуры НАТО. Силы быстрого реагирования могут начать действовать самое малое через 72 часа. Страны Балтии довольно небольшие. Мы сами должны обороняться в течение 72 часов, а может и дольше», — заявила месяц назад президент Литвы Даля Грибаускайте, пишет журналист «Вести Сегодня» Гюнтер Конев.
«И за сколько они (русские) окажутся здесь? За неделю, за пять дней? Если вы посмотрите на учения, то они начинаются внезапно. Все будет кончено часа за четыре», — как бы ответил ей эстонский коллега Тоомас Хендрик Ильвес президент Эстонии на этой неделе. Наш президент благоразумно промолчал. А НАТО решило устроить проверку боеготовности своих самых–самых «быстрых» парней… Результат вряд ли утешит Грибаускайте.
«Благородный прыжок» на месте
Эти части называются Объединенные оперативные силы ОЧЕНЬ высокой готовности (Very High Readiness Joint Task Force, VJTF). Не просто высокой, а очень высокой, вы поняли? Видать, балтийские политики настолько надоели «большим» натовцам своими страхами, что на прошлом саммите НАТО родился такой вот военно–лигвистический нонсенс. Заявлено в их составе до 30 тысяч штыков, но пока по всей Европе наскребается около 5000. И вот на прошлой неделе НАТО провела первые учения по проверке боеготовности этих «очень высокобоеготовых» сил. Назывались учения Noble Jump («Благородный прыжок»).
Суть учений: штабы и два подразделения невероятной готовности (в данном случае голландская 11–я воздушно–десантная бригада и чешская 4–я бригада быстрого реагирования) были подняты по тревоге с задачей построиться, погрузиться на штатную технику, совершить марш до аэродрома или ж/д станции и… вернуться обратно.
Ну что, справились. «Передовые силы были готовы выдвинуться в течение восьми часов, все остальные элементы — в течение 48 часов», — рассказал полковник Левицки, начальник оперативного отдела VJTF. «Мы уверены, что сможем выполнить наши задачу — выдвинуть силы и оборудование в течение 48 часов», — добавил командир 11–й бригады генерал Матхиссен.
Это невероятно, доложу я вам, — за 48 часов суметь добраться до ближайшего аэродрома! Правда, возникает вопрос: а сколько же им потребуется на погрузку боевой техники и личного состава в самолеты/поезда, на доставку в зону высадки и на развертывание к бою? И возможна ли вообще такая доставка? А то вон бундесвер в прошлом году вынужден был за своими солдатами в Афганистан гонять самолет из правительственного авиапарка, потому что в ВВС не нашлось боеготового Airbus 310.
А до этого поломались два из трех «транспортника» Transall, задействованных в переброске оружия дружественным иракцам. Так что если бы к учениям решили бы привлечь и самолеты, то не факт, что «Благородный прыжок» не кончился бы эпическим падением.
Полковник Левицки оптимистично обещает продолжить подобные тренировки и в этом, и в следующем году. Однако вряд ли это успокоит Далю Грибаускайте. Если очень скромные по численности натовские силы «очень высокой боеготовности» не способны с первого раза выдвинуться в горячую точку в приемлемое время, то что там говорить об обычных строевых частях с тяжелым вооружением? Которые, в принципе, только и способны противостоять армии «категории А». А то ведь голландские парашютисты на машинах, которые в СССР уверенно отнесли бы к классу «инвалидок», как–то, знаете, не впечатляют…
«Странная война» 1939 года
Знаете, что мне напоминает нынешняя «боеготовность» НАТО? Сентябрь 1939 года, начало Второй мировой. Германия атаковала Польшу, а англо–французы в этот момент топчутся на Западном фронте перед линией Зигфрида, не делая даже попыток перейти в наступление. Советская историография всю дорогу утверждала, что таков и был коварный план Лондона и Парижа — бросить Польшу на растерзание, авось немцы после поляков возьмутся и за русских. Реальность, однако, была куда банальнее и страшнее: англичан на континенте не было вообще, а французам при формальном наличии 81 дивизии было… нечем атаковать. Катастрофически не хватало боеготовых частей. Ну прямо наш случай!
Дело в том, что представление, будто каждая дивизия из армейского списка в любой момент готова подняться по тревоге и вступить в бой с противником, есть представление сугубо дилетантское. Вот французская армия в начале сентября из 81 «списочной» имела всего 37 дивизий первой линии. Из них 7 пришлось отправить в Альпы стеречь итальянскую границу. Были еще крепостные войска на линии Мажино (эквивалент 9 дивизий), но их можно было использовать только в обороне.
20 пехотных дивизий с началом мобилизации было сформировано практически с нуля. Но цикл их подготовки к бою занимал не менее двух месяцев (для РККА норматив был 30 суток, для вермахта — 60). Две механизированные дивизии тоже надо было еще слаживать и слаживать. И даже переброска 30 «свободных» дивизий первой линии занимала изрядное время.
9 сентября, когда польский фронт стал рушиться под ударами немцев, французская армия попыталась было провести нечто вроде разведки боем в Сааре. Но посмотрите на соотношение сил на тот день на карте: 13 французских дивизий на 17 немецких. Вермахт, весь август проводя скрытую мобилизацию, банально упредил союзников в развертывании. Поэтому немцы в районе предполагаемого удара между Рейном и Люксембургом имели построение плотностью 10–12 км на дивизию, да еще сидя на укрепленной линии Зигфрида. Армий, которые без серьезного превосходства в силах могли бы прорвать немецкую долговременную оборону такой плотности, в природе не существовало ни в 1939–м, ни в 1945–м. Опыт Курляндского котла это вполне подтверждает.
А никакого превосходства у французов, как видите, не было.
Все, что мог обещать полякам французский главнокомандующий генерал Гамелен, — перейти в наступление в районе 17–18 сентября. Но 17–го спасать поляков было уже поздно: Варшава окружена, польское правительство бежало за границу, танки Гудериана стоят в Бресте, да еще и СССР начал операцию по присоединению Западной Украины и Западной Белоруссии.
Даже 24 сентября французы имели менее чем полуторное превосxодство (61 дивизия против 43). Наступать в такой ситуации было бы безумием, так они и не наступали. На Западном фронте началась так называемая «странная война», когда полгода армии сидели друг против друга в окопах, изредка и нехотя перестреливаясь.
На упреки поляков союзники отвечали: мы в войну вступили? Вступили. Типа 5–й пункт договора соблюден. А спасти вас вот прямо сейчас не было физической возможности. Сами виноваты, что не продержались дольше. Что дальше? Дальше будем накапливать ресурсы и пытаться удушить Германию экономическими методами (санкциями то бишь), постепенно отрезая ее от поставок стратегически важной для рейха скандинавской руды и бомбя румынские (а при нужде и советские) нефтепромыслы. Гитлер, правда, не захотел ждать, пока его удушат экономически, но это уже другая история…
Почему же французская армия оказалась столь тяжела на подъем в сентябре 1939–го? Да потому, что ее 20 лет хронически недофинансировали. 20 лет после окончания Первой мировой все были уверены, что Первая останется и последней. Только после чехословацкого кризиса 1938 года стали латать наиболее очевидные прорехи, да поздно.
Были они рысаками когда–то…
Так вот нынешнее НАТО — полный аналог французской армии образца 1939 года. «48–часовая готовность» VJTF совершенно бессмысленна в случае реального кризиса. Потому что такой 2–суточной готовности «очень быстрых» оперативных сил, по идее, должна соответствовать 3–4–5–суточная (или хотя бы недельная) готовность частей второго эшелона. Иначе какой же дурак пошлет голландских десантников на их «инвалидках» под танки противника?
А что мы имеем с готовностью второго эшелона? В бундесвере он называется группой оперативного задействования, в состав которой входят 1–я танковая и аэромобильная дивизии.
В полную боеготовность (доукомплектование личным составом, техникой, слаживание боевых подразделений) они официально могут быть приведены за 40–50 суток с момента поступления приказа. Остальной бундесвер относится к группе Объединенных сил обеспечения и представляет из себя заимствованную у Советской армии систему кадрированных частей (которые в СССР неполиткорректно именовали «кастрированными»). Например, 10–я танковая дивизия дивизией является лишь формально. В ее составе кроме двух бригад, укомплектованных на 45–50% от штата, нет ни частей дивизионной поддержки, ни тылов — ничего. Для приведения в полную боеготовность ей потребуется 120 суток. Говорите, 72 часа надо продержаться, г–жа Грибаускайте? Вы оптимистка…
Причина такой неразворотливости ровно та же самая, что в 1939 году. В последние 20 лет о войне в Европе думали еще меньше, чем в 1918–1938–м — с соответствующими последствиями для постоянно сокращающихся военных бюджетов и боеготовности армий. А помните такое слово — «Рефорджер»? Или «Тип спирит»?
Это названия учений из тех благословенных для НАТО времен, когда в Центральной и Северной армейских группах, дислоцированных в ФРГ, насчитывалось свыше 700 тысяч солдат — американских, немецких, английских, бельгийских, голландских, датских. Когда сразу несколько дивизий по тревоге совершали марши в 400 км, окапывались и полностью разворачивались в готовности для реального боя. Когда на учениях «Рефорджер» американцы не только поднимали свои войска в Европе, но и перебрасывали дополнительные из Штатов.
Вот, например, в 1985–м: в Германии по тревоге были подняты 8–я механизированная и 3–я танковая дивизии, 11–й бронекавалерийский полк, а из США переброшены 4–я и 5–я механизированные дивизии и 197–я бригада. И это еще не самые масштабные маневры. Советские штабы тогда, переходя на усиленный режим работы, сидели как на иголках, потому что, черт его знает, такие учения в любой момент могли «плавно перетечь» в настоящий внезапный удар. Недаром все это называлось хоть и холодной, но войной.
А вот после «Благородного прыжка» сидеть как на иголках придется разве что балтийским членам НАТО, коли они так боятся вторжения с Востока… А еще лучше, конечно, не нервничать, а сохранять спокойствие, выдержку и — last but not least — корректность в отношениях с соседями. Как писал генерал Радзиньш, один из тех, кто добыл Латвии независимость в боях 1919 года: «Дипломаты, ведя переговоры или строча ноты, должны знать боевые возможности своей армии.
В противном случае деятельность дипломатов может привести к катастрофе». Интересно, что бы он написал про нашу дипломатию, у которой шаловливо пишущие в Твиттер руки растут непосредственно из задницы? И можно было бы его слова напечатать, не оскорбляя норм литературного языка?